Спектакль, посвящённый жизни и творчеству Николая Гоголя, поставил Константин Семёнов – хореограф, танцовщик, артист Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко, сделавший ряд заметных постановок в России и за рубежом.

Сам режиссёр назвал свою работу пластической фантазией на тему творчества «русского Гомера» – Николая Васильевича Гоголя. 

– Мы исследуем его художественные миры, внутри которых заключены души – не мёртвые, но и не живые. Пока мы не начинаем рассматривать их, беседовать с ними, обнаруживать удивительнейшие процессы – как это делал сам Гоголь, отдавший этим образам самого себя и рассыпавшийся в них, словно зеркало, на тысячи осколков, – рассказал Константин Семёнов.

Сценография спектакля (Сергей Рябов) лаконична и в то же время полна символов. Из сизого дыма возникает огромный куб, откуда, словно из пещеры неведомого чудовища, появляется Гоголь (Игорь Прудской) в сопровождении то ли демонов, то ли ангелов. Таинственные спутники проследуют за ним через всё действие, по ходу которого раздвижной куб будет превращаться то в мрачные шкафы с узнаваемыми гоголевскими персонажами, то в глухие стены с непроницаемыми окнами, то в гипертрофированные бумажные листы, на которых Николай Васильевич вдохновенно пишет о похождениях своих героев. 

Игра теней добавляет зрелищу мистики (художник по свету – Татьяна Мишина). Музыка Ярослава Борисова точно совпадает с настроением каждой сцены и задаёт ритм. Периодически белый мел выводит на чёрной поверхности заголовки, разбивающие спектакль на отдельные главы, раскрывающие разные грани личности Гоголя. С помощью коротких «заметок на полях» писатель ведёт внутренний диалог, благодаря чему зритель может заглянуть в потаённые уголки его души. «Слава мне!» –  нескромно выводит рука Гоголя-Прудского в порыве вдохновенной страсти. И тут же, спохватываясь, перечёркивает слово «мне» и пишет «Слава Богу!». Постоянную борьбу с собственными демонами и тайными пороками, включая зависть и тщеславие, убедительно передаёт танец. Парение духа, раздвоенность сознания, уход в мистицизм — для любого состояния Игорь Прудской находит точный пластический рисунок. Всё это подкрепляется эмоциональностью танцора – следить за его мимикой невероятно любопытно.

Интересно наблюдать, как танцоры изобретательно трансформируются в обитателей Диканьки и Миргорода, Невского проспекта, героев «Мёртвых душ» и даже тень того, кто их создал. Перевоплощению помогают выразительные детали костюмов, которые можно считать отдельными персонажами  –  чего стоит шинель-смирительная рубашка на главном персонаже (художник по костюмам  –  Елена Митрофанова). 

Отдельная удача – ироничные эпизоды «Изучение Гоголя в школе» и «Макароны». Многие ли в курсе того, что Гоголь, живя в Италии, стал страстным поклонником макарон? Более того, привёз их на родину, где всячески популяризировал, угощая ими друзей. В спектакле процесс приготовления спагетти превращается в перформанс. С помощью танцоров макароны размером с канаты вначале неохотно «лезут» в кастрюлю, а после «варки» выползают и начинают «захватывать мир», обвивая персонажей и окружающие предметы. Фантасмагория в духе Николая Васильевича, у которого нос может отделиться от хозяина и уйти гулять по Невскому. 

Мистицизм Гоголя и его сложные отношения со смертью раскрыты в финальных эпизодах, где писатель присутствует на собственных похоронах. Сцены «Сон» и «Сон. Продолжение» — завещание Гоголя. 

– Известна загадка о смерти Гоголя, о его боязни быть похороненным заживо, о потерянной голове. Но загадка его смерти неотделима от тайн его жизни. Свою жизнь он создавал как текст, как миф, который мы и стараемся оживить, – отметил Константин Семёнов.

Финал, в котором Гоголь уходит по лестнице в небо, может показаться повторением приёма, который неоднократно работал в театре и кино. В случае с Гоголем он, как никогда, оправдан — творческий процесс не останавливается, свобода воображения писателя воспаряет над жизнью.