Москва-Петербург — внутренний кольцевой маршрут Александры Ребенок: актриса проживает континуумы городов как роли и нейропрактики. Главная богомоловская актриса прямо сейчас (от «Содержанок» до «Карамазовых») предприняла сентиментальное путешествие из Москвы в Петербург в душевной компании Собака.ru, чтобы сонастроиться с реками и потоками, сорвать маски и бросить вызов Товстоногову.

ВАЖНО! В дуэте с приложением Ozon Селект (только оригинальные бренды! только неповторимые подлинники!) исследовали стиль Александры Ребенок: вывели психологический портрет из ее манеры одеваться, закрыли фэшн-гештальты и получили методичку о выборе вещей как лакановской практике!

Нейропрактика! Александра Ребенок составляет ментальные карты городов

Вы — человек из сапсана: та самая москвичка, которая в Петербурге как дома. Можно считывать городскую среду как пассивный пространственный контейнер, но куда интереснее — как психоэмоциональный процесс. Давайте разбираться — на вашем примере, — как именно пространственные паттерны Москвы и Петербурга перестраивают людей? Какая вы в Москве и какая — в Петербурге? 

В «Беспринципных» моя героиня, переехав из Петербурга в Москву, грустит по дому. На вопрос «Да какая разница, где жить — в Петербурге или в Москве?» она отвечает так: «Есть разница. Просто у вас на шпиле звезды, а у нас — ангелы». И за эту прямую вертикаль к божественному я очень люблю Петербург, хотя и родилась в Москве. В Москве я смотрю вперед, в Петербурге — вверх и внутрь.

На Александре: шапка DREAMWHITE, топ MANGO, юбка TOTEME, туфли LUBELLO FIRENZE (все — OZON СЕЛЕКТ)

Это петербургская биология. Нейронаука объясняет божественную вертикаль так: пока горизонтальный шум Москвы держит мозг в стрессовом режиме выживания, сакральный ландшафт и разреженный режим Петербурга активируют сеть пассивного режима мозга — зону, которая в нейробиологии как раз отвечает за молитвенные состояния, резонанс и саморефлексию. 

Первое, что я замечаю: в Москве люди ходят быстрее, у них шире шаг. В Петербурге темп более медленный. Для меня Петербург — город вне времени и пространства, где ты на тихом ходу и ­неизбежно ­встречаешься сам с собой. В нем действительно включается момент философской рефлексии, которой в Москве у меня просто не бывает. Все в Петербурге располагает к тому, чтобы долго идти куда-то в одиночестве и думать. В Москве я не успеваю этого сделать — я всегда бегу из пункта А в пункт Б, передо мной стоит много задач, и я должна их реализовать. И так по кругу.

И дело тут не только в ангелах и шпилях. Давайте сравним реки. Нева — огромная, холодная, стихийная. А Москва-река жестко заточена в гранитные берега, ей отмерено ровно столько места, ни больше ни меньше. Вот она проплывает Таганку, высотку, течет мимо Красной площади, храма Христа Спасителя и уходит в сторону речного вокзала. Вширь ей разлететься не дают, город ее сковал. Точно так же подчинены и подземные воды Неглинки, она вообще течет в заточении.

В Петербурге же Нева диктует свои условия, разделяет город на острова. Здесь тоже гранитные берега, но река не замкнута, к ней можно спуститься, она может подняться. Река определяет расписание жизни: не успел на развод мостов — твои проблемы. Стихия в ландшафте предлагает человеку свои планы: наводнения, ледоход, шуга. Вы сонастраиваетесь с рекой. Москва природу сковывает и отдает ей ровно то место, которое комфортно мегаполису. В Петербурге город построен вокруг Невы, а в Москве река находится на службе города.

В Петербурге можно и даже необходимо сонастроиться с рекой, а в Москве — с чем?

Пространство Москвы — круговое, спиральное: Кремль, Бульварное кольцо, Садовое, ТТК. Эта спираль тебя закручивает. Людям тяжело дается эта энергия вечного закручивания, особенно ближе к МКАДу, где поток становится настолько мощным, что человек в нем вторичен. Ты обязан подстраиваться под город, и в этой модели взаимодействия гораздо сложнее сохранить себя и остаться собой.

Если Москва — это спираль, слинки и хаотичная паутина, то Петербург — это листочек в клеточку встречает вертикальную систему координат. И я сейчас не только про карты. Возьмем сцены: приезжаешь в Александринский театр на гастроли, а у сцены — вертикальное измерение.

Есть понятия горизонтального и вертикального бытия. Петербург и сцена Александринки — это вертикальное измерение. На этой сцене ты разговариваешь не с площадью, ты ведешь диалог с богом театра, с Аполлоном, с вечностью. А в Москве ты горизонтально существуешь. Ты как бы на площади разговариваешь с людьми. Это атмосфера почти что площадного, балаганного театра — как шекспировский «Глобус» времен «Хэмнета». Он работает на высоких громкостях и скоростях, чтобы удержать этот хаос. 

На Александре: платье MAISON DAVID PARIS, браслет YAHONT (все — OZON СЕЛЕКТ)

Александра обещает мастер-класс актерам со скрытыми амплуа и объясняет, как города режиссируют свои спектакли

Давайте разделим Москву и Петербург на два разных типа режиссуры. Если бы эти города были великими режиссерами, как бы они работали с актерами? У кого был бы театр абсурда? А у кого — психологический театр или, скажем, мистериальный?

Если бы Москва и Петербург были режиссерами, у них была бы принципиально разная манера работы с артистами. Есть два подхода: от внутреннего к внешнему и от внешнего к внутреннему. Петербург — город Достоевского и глубоких энергий. Петербургский режиссер шел бы от внутреннего к внешнему: он сначала максимально разобрал бы артиста изнутри, погрузил в нужные психоэмоциональные состояния, нашел внутренние мотивации, чтобы роль органично вышла вовне. А московский режиссер работал бы от внешнего к внутреннему. Это была бы работа с формой, светом, звуком, костюмом, походкой и внешними обстоятельствами, через которые внутри персонажа уже рождалась бы суть.

И зритель у этих режиссеров разный. И это тоже диктует принципы работы и жанры. В Москве нет времени — это самый драгоценный ресурс. Столичный зритель включается в спектакль мгновенно, ему некогда раскачиваться. Он сразу открыто поглощает всё, а разбирается уже по ходу дела — фастфуд это был или деликатес, он поймет потом. А в Петербурге люди изначально разборчивы и вдумчивы. Но если ты попадаешь им в сердце, они открываются, и это любовь навсегда.

Думаю, можно сказать, что Петербург лучше чувствует подтекст, а Москва выбирает действие. Это следствие шума и скоростей. Чтобы улавливать подтексты, нужно находиться в чувственном состоянии. В городе, где идет жесткая конкуренция и борьба за место под солнцем, оставаться открытым и ранимым очень трудно — можно обжечься. В Москве просто нет времени читать между строк. Если ты будешь работать на полуоттенках и полунамеках, тебя не услышат.

На Александре: платье MAISON DAVID PARIS, браслет YAHONT (все — OZON СЕЛЕКТ)

Лично вас отлично слышно и в Москве, и в Петербурге (полные ­солдауты гастролей — от «Карамазовых» до «Кабалы святош»). Как вы думаете, почему? Как удержать эту суперпозицию?

Это действительно так. И это заслуга большой команды театра МХТ или Театра на Бронной. Про себя же сложно сказать, я человек без очевидного амплуа. Мне с детства казалось, что моя непохожесть на других — это минус. То, как я ощущала мир, над чем смеялась, никак не совпадало с одноклассниками в школе у метро «Новогиреево». Я ужасно расстраивалась, чувствовала себя неполноценной. Могла влюбиться в мальчика и притащить ему на свидание огромное полотно, которое сама написала в художественной школе, а он сидел с пивом и не понимал, что это за бред. Но потом я выросла и поняла, что эта непохожесть — мой плюс и главная драгоценность. Я просто сначала находилась не в той точке и не в той компании.

На первых кинопробах я чаще всего слышала один комментарий: «Я не понимаю, что с ней. Она не героиня». В понимании кино нулевых героиня — это Ассоль из «Алых парусов», миловидная девушка со стандартным набором качеств. Но я не была и харáктерной актрисой: не толстушка, не смешная артистка с кривым носом. Режиссеры говорили: «Мы не понимаем, какую роль вам давать».

Тогда я ужасно страдала. Сейчас я готова вести мастер-классы для всех, кто ни на кого не похож, но в тот момент казалось, что всё мимо. А потом эта нестандартность начала привлекать режиссеров, которые не хотят делать что-то клишированное и типовое, а предпочитают кастинг наоборот. Первой меня утвердила на большую роль Лера Германика в сериале «Школа». Описание моего персонажа, учительницы физики, звучало так: «Как Мэрилин Монро, но только брюнетка из спального района». И вот прихожу я — с длинными светлыми волосами, совершенно не Монро. Сделала пробы. Лера посмотрела и сказала: «Утверждаем, только подстригите каре и покрасьте в черный». Никакую Монро я в итоге не играла.

На Александре: плащ ANNA PEKUN, блуза LA SELVA, ремень VITTORIA VICCI, серьги DANIELE RICCARDI (все — OZON СЕЛЕКТ)

Непохожесть продает лучше секса. Потому что капитализм соцсетей породил коммерческий феномен: теперь любой протест, фриковость, нишевая странность и даже нейроотличный вайб превращаются в продающий контент. При таком подходе любая нишевость стремительно превращается в банальность. Как вы бережете собственную подлинность?

Сегодня все отчаянно пытаются быть индивидуальностями, но в итоге это смотрится стандартно, в образе читается прием. Настоящей индивидуальностью нужно просто быть, а не выглядеть. В этом главная проблема: вокруг сплошная имитация. 

Невозможно стать не такой, как все, просто поставив себе задачу. Фриковость стала модной, это процесс на грани клоунады и кликушества. Люди создают аватаров в соцсетях, плодят маски на продажу. Сегодня человек — фрик, завтра — классический зожник и нутрициолог, послезавтра он демонстративно режет сумки Birkin против общества потребления. И все это делается не от глубинного внутреннего протеста и страдания, что не вписываешься в контекст, а потому что это продается и приносит подписчиков.

Я заглянула в настоящий андеграунд 1980–90-х годов, после «Школы» Германика меня познакомила с прародителем альтернативной моды Сашей Петлюрой, панк-патриархом Германом Виноградовым и много еще с кем. Была на концертах Мамонова, слушала Курехина. Те люди искренне жили так, под таким углом видели мир. А сейчас это превратилось в эксгибиционизм и работу на супер-эго. В очень поверхностную копию. Граница интимности стерлась, не осталось сокровенных секретов души. Человек вывернут наизнанку. Такое время, и я тоже в нем пытаюсь сориентироваться и найти свое место.

Для актера это катастрофически сложная вещь. Порой случается страшное: ты приходишь на спектакль к мужу, видишь один его полужест и понимаешь, что этот жест был взят из вашей домашней ссоры. И он это привнес в роль и вынес на сцену. Я и сама грешу подобным: когда в жизни происходит драматическая ситуация, я могу невольно поймать себя на том, что одновременно проживаю ее и, как в зеркало, смотрю на себя со стороны, запоминая, кто что сказал и куда посмотрел. Это как человек, который подходит приложиться к иконе, а отходя, поправляет платок, глядя на свое отражение в стекле.

На Александре: плащ ANNA PEKUN, блуза LA SELVA, ремень VITTORIA VICCI (все — OZON СЕЛЕКТ)

Ребенок препарирует: как рацио режиссера сонастраивается с эмпирио актера

Вам можно продать аватар? Скроллите или следите за чьими-то соцсетями прицельно? Насколько вы чувствительны к отличию — жалкой копии от неповторимого оригинала?

Я, например, следила за блогом одной француженки. Она живет с кошкой в маленьком трейлере у воды, вокруг только камыши. Берет кастрюлю, набирает воду прямо из речки, варит там что-то. Пребывает в таком медитативном состоянии. Потом вызывает такси, едет к друзьям в Париж, они сидят в кафе, пьют вино, но вечером она возвращается обратно в свой домик. Меня это поначалу подкупило, было интересно заглянуть в такую жизнь.

Но потом я поймала себя на мысли: она же бесконечно пилит контент. В этом чувствуется подвох. Я уже не говорю про семьи, которые бесконечно путешествуют с детьми и делают распаковки подарков, — с ними-то все ясно. Но та француженка меня действительно очаровала. А затем пришло осознание: раз она все это бесконечно снимает, значит, ее жизнь уже превратилась в шоу. О какой отрешенности от мегаполиса можно говорить, когда человек заявляет: «Париж — это не про меня. Я живу в камышах и пью воду из речки», но при этом не выпускает из рук телефон? Она продает даже не побег от цивилизации, а его иллюзию.

На Александре: платье MAISON DAVID PARIS (OZON СЕЛЕКТ)

Вы говорили про маски на продажу и конструкторы идентичностей — аватаров. Чем эта практика отличается от актерской? Кто-то сегодня нутрицио­лог, а завтра фрик, но ведь и вы все время говорите, что боитесь застрять в одном амплуа. Если социум — это театр, то почему игра блогера, меняющего маски ради охватов, воспринимается как фальшь, а ваша игра на сцене — как искусство и поиск подлинной человеческой сути? Где проходит граница между перевоплощением и притворством?

Блогер прячет себя за маской, а артист с ее помощью обнажает человеческую суть. Действительно, мой самый большой страх в профессии — оказаться в рамках одного амплуа, уйти в самоповтор. Любой повтор вызывает расслабление, а затем — засыпание. Так можно уснуть в уютной колыбельке когда-то успешного приема и перестать искать. Для меня искусство — это всегда поиск неизведанного. Мне и в жизни скучно ходить по одним и тем же маршрутам.

Как не потерять себя при такой вариативности? Я вывела простую формулу: прежде всего слышать себя. Это очень трудно — доверять собственному ежесекундному выбору, не поддаваясь бесконечному влия­нию внешних факторов, обстоятельств и чужих мнений. Для этого нужна сверхинтуиция. Но моя не замолкает! Творческий человек — это всегда интуит с очень тонко настроенной внутренней антенной: он не всегда может рационально объяснить, почему движется именно туда, но он точно это чувствует. Именно поэтому я актриса, а не режиссер. Мне необходим режиссерский рацио, мозг, который я могу перевести в зону своей чувственности.

Существует стереотип, что актер слепо подчиняется воле режиссера. Это кондовое понимание. Союз режиссера и актера — как семья. Это встреча двух людей, схожих по силе и масштабу, где рациональная природа режиссера сонастраивается с чувственной природой актера. Режиссер обладает глобальным видением целого высказывания, а артист воплощает его через свою истонченную чувственную структуру, преломляя тему через свою природу, индивидуальность, характер.

На Александре: топ YOU WANNA,  перчатки MICHEL KATANA (все — OZON СЕЛЕКТ)

Вы — главная богомоловская актриса прямо сейчас. Расскажите, как (и при каких обстоятельствах!) ваша чувственность встретилась с его рацио­нализмом?

Тут счастье в том, чтобы найти своего человека — на данном этапе жизни, на уровне моих ожиданий от театра, тех задач, которые, как мне кажется, он сегодня решает, того диалога, к которому режиссер приглашает зрителя. Сейчас очень много антреприз, коммерческих проектов. Зал хохочет, всем классно, все довольны. Абсолютное всеядие, полная неразборчивость, жанровая полигамность. Тут тебе и ­стендап, и комедия на трех стульях, и переписанная «Чайка», и классика в исторических костюмах, где стоят абсолютно мертвые тридцатилетние актеры, делающие вид, что прожили огромную жизнь. Все это выглядит неживым, с наклеенными усами.

В этой многовариантности сегодняшнего дня для меня особенно ценен театр, который честно пытается понять, куда двигаться дальше и как сегодня разговаривать со зрителем. И Константин Юрьевич все время находится в этом поиске, и именно это меня подкупает. В этом есть подлинность.

Для Богомолова невероятно важен актер. Сегодня гораздо чаще работает твоя фамилия, чем твои качества. Афишу снимают уже на второй репетиции, сразу запускают продажи. Это понятно: маркетинг, экономика. Но я по-прежнему верю в процесс. С Константином Юрьевичем этот процесс возможен — с ним возможен настоящий поиск. Он никогда не считает зрителя дураком и всегда требует от актера всего, на что ты действительно способен. Просто красиво постоять на авансцене в эффектном платье не получится. Он требует максимума от всех, в том числе от самого себя. 

Любая работа с ним — сверхзадача. Неважно, что это: «Покровские ворота» Зорина, Ставрогин из «Бесов» Достоевского или шекспировский «Гамлет». Всегда будет сложно, но интересно. Именно поэтому его спектакли живут очень долго.

На Александре: платье YOU WANNA, босоножки MAISON DAVID PARIS, надетые с латексными чулками (все — OZON СЕЛЕКТ)

Товстоногов считал, что спектакль умирает через пять лет — потому что уходит контекст. У некоторых спектаклей Богомолова продолжительность жизни кратно больше. Как работает его режиссерский антиэйдж? Ведь дело здесь не только в радикальной требовательности?

Иногда бывает так: все понервничали, выпустили премьеру, испытали эйфорию. Первые десять спектаклей проходят на этом адреналине. Потом страсти утихают. Текст давно выучен, мизансцены выполняются автоматически, уже с закрытыми глазами. Ничто больше не волнует. Ты читаешь один и тот же текст, и он начинает буквально застревать на зубах. И постепенно все начинает угасать. У Константина Юрьевича спектакли устроены совершенно иначе. Он не придумывает заранее актеру маршрут, не раскладывает по дороге точки, где обязательно будет реакция зала, не строит систему гарантированных эффектов. Мы называем такие вещи актерскими костылями. Когда тебе заранее придуманы беспроигрышные ходы, ты просто переходишь от одного к другому, как по камням через реку, и неизбежно оказываешься в финале. У Богомолова всё иначе. Он помещает тебя в темную комнату и говорит: дверь существует. Ты знаешь, что она есть, но не знаешь, где именно она окажется на этот раз. И надо ее во что бы то ни стало найти.

Поэтому каждый спектакль требует абсолютной включенности. Каждый раз все происходит заново. Конечно, дверь можно и не найти, решив, что в прошлый раз ты ее с легкостью нашел и она, скорее всего, там же. Можно пройти, не включаясь в процесс и в сцену, и не случиться, не получить никакой реакции зала и перейти дальше. Но чувство недоделанности останется. И в следующей сцене придется обнулиться и пойти без притворства и фальши. Такое тоже возможно, но именно поэтому спектакли Богомолова живые.

«Карамазовых» мы играли больше десяти лет. Это было настоящее актерское счастье: Достоевский, Богомолов и невероятный актерский кастинг на исторической сцене МХТ. Концентрат длиной 4,5 часа, фантасмагория с невероятными решениями в контексте очень тяжелого классического произведения, где зал не мог расслабиться. Его кидало то в холод, то в зной. При этом столько смеха я не слышала ни на одном спектакле по Достоевскому. Цинично, жестко, порой жестоко, но очень точно — мы это понимали вместе с залом на одном дыхании. Мы слышали друг друга. Наверное, так же устроена и жизнь. Можно проживать ее на автомате, вслепую, а можно существовать осознанно, получая удовольствие от преодоления трудностей, от сложных задач, от собственного роста. Я выбираю не то, что гарантированно получится, а то, где будет трудно, но появится возможность расширения. Поэтому для меня каждая работа с Богомоловым — приглашение стать больше, чем ты была до этого.

На Александре: топ YOU WANNA (OZON СЕЛЕКТ)

Театр как практика присутствия: Александра объясняет, как сцена становится идеальной моделью жизни

Театр — это храм внимания и последнее место, где человеку запрещено отвлекаться, это практика полного присутствия. И так как внимание и присутствие — главный мировой дефицит и новая нефть, то как будто театр снова становится важнейшим (и радикальнейшим!) из искусств, так?

Это правда: на фоне засилья смартфонов роль театра становится радикально важной. Театр требует тотального живого присутствия здесь и сейчас. А для меня сцена — это еще и арт-терапия. Существование на сцене — мощнейший тренинг осознанности. В жизни мы редко ­находимся в ­настоящем моменте: мы либо рефлексируем о прошлом, либо планируем будущее, ведя бесконечные мысленные диалоги. Мы чистим зубы или берем чашку на автомате. На сцене же эти полтора-два часа ты обязан быть тотально осознанным. Ты тренируешь понимание причин и следствий: ты точно знаешь, к какому финалу идет твой герой в «Трех сестрах» или «Бесах», но прямо сейчас совершаешь поступок-причину.

И главное — на сцене ты учишься по-настоящему слышать партнера. В жизни это невероятная роскошь. Чаще всего мы слушаем только себя, думаем о том, как выглядим, или витаем в облаках, пока близкий человек нам что-то говорит. На сцене так не прокатит: не слышишь партнера — выпал из спектакля. Это идеальная модель жизни. 

В театре мы находим колоссальное утешение. Нам часто кажется, что наша личная жизненная ситуация уникальна в своем трагизме, но в мировой драматургии существует всего около 36 сюжетов, ничего нового никто не изобрел. И когда ты видишь это со стороны, твои глобальные переживания могут внезапно свестись к терапевтичному смеху над самим собой.

В театре восполняется дефицит внимания. Актер получает его от зала, зритель — от актера. У артистов есть проф­деформация: если я хотя бы месяц не выхожу на сцену, я начинаю чахнуть, мне жизненно необходим этот энергообмен. 

На Александре: платье YOU WANNA (OZON СЕЛЕКТ)

Если театр строится на живом присутствии, которое нельзя воспроизвести полностью, то кино уже на нейропути, артиста можно генерировать. Что никогда не сможет сыграть машина?

Нейросеть не умеет ошибаться. Она способна идеально повторять все, что было создано до нее, безупречно смешивать, комбинировать и перемежевывать варианты. Но она не может, совершив ошибку, сбившись, вдруг нащупать подлинную принципиально новую историю.

Машина не может подключиться к Вселенной, как антенна, ей на голову не упадет яблоко, как Ньютону. В ее текстах все может быть слаженно и прекрасно, но она никогда не Шекспир. В ней нет гениального божественного начала, потому что оно рождается только из человеческого сомнения, рефлексии и поиска.

Чего бы вы никогда не доверили ИИ?

Ничего о любви.

На Александре: блуза MANGO, юбка VOLENTO, туфли TENDANCE (все — OZON СЕЛЕКТ)

Стиль как выбор: как Ребенок с помощью Ozon Селект ведет диалог с жизнью

Вы доверяете выбор — людей, ролей, поступков — интуиции или анализу? Что можете доверить случаю, а что — нет?

Суть моего подхода в том, что я не жду от своих выборов бешеной удачи. Я не играю с жизнью в лотерею. Мой путь соткан из очень большого количества работы. У меня никогда не было стремительного карьерного лифта, счастливого лотерейного билета, внезапного взлета благодаря чудесным обстоятельствам. Все происходило постепенно, шаг за шагом. Я всегда двигалась сама, без компромиссов с собой, встречая уникальных и сильных людей на пути. Вместе мы создавали что-то большее, чем смогли бы порознь. 

Как понять, что ты выбираешь сам, а не следуешь общим алгоритмам и чужим ожиданиям? Вы доверяете собственному выбору?

Вообще, в профессии у меня нет ощущения, что это я выбираю. Скорее, происходит взаимный поиск. Роли приходят сами — и остаются. При этом нет ощущения, что моя жизнь состоит из случайностей. Скорее наоборот. И в жизни так же. Мужчина, с которым начинаешь встречаться, а потом понимаешь, что это человек, с которым ты проживешь жизнь и который станет отцом твоих детей, — это ведь невозможно заранее просчитать. Работа с Богомоловым, МХТ, роли, о которых мечтаешь, — все это сначала существует как желание. Такие вещи невозможно выбрать рационально. Их можно только очень сильно хотеть. 

На Александре: топ YOU WANNA, юбка PARVENU, туфли LE SILLA, перчатки MICHEL KATANA (все — OZON СЕЛЕКТ)

Как вы выбираете вещи? Как смутные объекты желания? Любите офлайн-выбор с протяжным тактильным и зрительным контактом или предпочитаете онлайн — быстро, четко, с первого взгляда?

Не люблю ходить по магазинам. Образ женщины с авоськами наводит на меня тотальную грусть: сразу кажется, будто меня никто не любит и я глубоко одинока. Помню, играла роль такой женщины с пакетами — это было ужасно грустно. Теперь, когда беру в руки тяжелые сумки, мне сразу мерещатся сочувственные взгляды. С определенного момента я с этим завязала, перейдя на доставку и помощь ассистента. 

Поэтому онлайн-шопинг для меня идеален, особенно в условиях нехватки времени. Тем более сейчас премиальные люксовые бренды сложно отыскать в открытом доступе. 

Вы осознанно подходите к выбору или, например, у вас может случиться приступ шопоголизма?

Приступы спонтанного шопоголизма я в себе пресекла. Когда-то давно поймала себя на этом неврозе: вокруг скапливалось множество совершенно ненужных вещей. Теперь у меня очень простой выход: корзины заказов переполнены, но я не нажимаю кнопку «Купить». Скроллю, лайкаю, складываю в корзину, а утром просыпаюсь — и просто снимаю галочки. Но не все.

На Александре: блуза MANGO, юбка VOLENTO (все — OZON СЕЛЕКТ)

Какие у вас еще фэшн-неврозы?

Мне интересен мир моды как выражение себя, я слежу за мировыми изданиями, стилистами, моделями. Я окончила художественную школу, поэтому у меня есть свое видение. Но болезни, когда старательно подбираешь все до последнего гольфика, у меня нет. В избыточном стремлении сделать все идеально мне тоже видится невроз. Если только ты не фэшн-деятель, для которого каждый выход — это работа и высказывание. А в обычной жизни — пусть растут все цветы. Мне просто нравится одежда.

Моя мама была дизайнером одежды. В конце 1970-х — 1980-х годах у нее было свое экспериментальное ателье. Основным направлением был кастом: люди приносили типовые костюмы и платья, а мама с коллегами придумывала из них совершенно новые, уникальные модели. Поэтому все детство я ходила в сшитых ею эксклюзивных платьях. От родителей мне достался этот вирус избирательности — хочется, чтобы вещь была только у меня, не хочу как у всех. Люблю миксовать, тот же Ozon Селект дает такую возможность: можно найти вещи хоть моих любимых Comme des Garçons, хоть Yves Saint Laurent — смешать, не взбалтывать. Из российских брендов люблю LN Family и бренд Yana Яны Расковаловой.

На Александре: платье YOU WANNA, босоножки MAISON DAVID PARIS, надетые с латексными чулками (все — OZON СЕЛЕКТ)

Знаем, что на презентации Ozon Селект актеры Театра на Бронной как раз играли «Новую русскую сказку» — ироничный спектакль-перформанс, где классические сказочные атрибуты вроде скатерти-самобранки уступают место современным сервисам. Метафора нового сервиса по Проппу?

Спектакль получился забавным. Его сделали специально для Ozon Селект: Лукоморье, Баба-яга, тридевятое царство, где всё по старинке. Бабка идет, ищет священный камень, заходит в бар, а там Змей Горыныч делает ей суперкоктейль и объясняет, что мир шагнул вперед. Она хвастается скатертью-самобранкой, а ей объясняют сказочный мир современной доставки. Она хочет одеяло по щучьему веленью — к ней прилетает одеяло Togas, а щука может велеть что хочет. Аленький цветочек? Появляется фарфоровый (ИФЗ!) и хрустальный (Гусь-Хрустальный!). 

Что вы сами заказываете на Ozon Селект?

Только что пришло белье Togas. Еще недавно заказывала вазу в форме головы Abhika на нашу с мужем розовую свадьбу.

На Александре: топ YOU WANNA (OZON СЕЛЕКТ)

Для вас важна подлинность в искусстве и в людях, а в вещах? Раз вы заказываете именно эту вазу на Ozon Селект, значит, вам по-настоящему важен ее провенанс?

Не люблю имитации, фальшь, подделки. Хочется проживать настоящую жизнь, быть честной по отношению к себе. Кто-то через подделки хочет считываться своим в определенных кругах: «Я в Dior, и ты в Dior». А для меня одежда — это диалог с жизнью. Подлинность существования в профессии, подлинность чувств, а не имитация бурной деятельности или принадлежности. Сцена органически не выносит имитации и обозначений, вроде выпученных глаз и вздернутых плеч для изображения испуга. Я за настоящее.

У вас есть нежно и безусловно любимые вещи? Счастливое платье? Пижама для лучших в мире снов?

У меня даже нет времени фиксировать какие-то самые любимые вещи, песни или счастливые платья. Из счастливого вспоминается разве что футболка Naf Naf, в которой я поступала в институт, и мое венчальное платье с фатой, которое висит в шкафу. 

Я люблю все и сразу. Могу плакать под попсу Анны Асти в такси и думать, что это про меня, а вечером в оторопи сидеть на «Весне священной» Стравинского, где Филипп Чижевский потрясающе дирижирует оркестром. И в том и в другом моменте быть подлинной. Мне одновременно нравятся и Билан, и Coldplay, и Rammstein, и классика на радио «Орфей». С вещами точно так же.

Одежда — это текст. Что можно прочесть о вас, исходя из вашего стиля?

Если попробовать прочитать мой психологический портрет через оптику того, как я одеваюсь, то получится творческая, сложная, многослойная натура в вечном поиске. Я очень люблю многослойность в стилизации. Одно платье мне скучно: всегда нужно что-то навесить, наслоить. Наверное, визуально это образ такой драма-квин, но обязательно с хорошим циничным чувством юмора по отношению к окружающим и, прежде всего, к самой себе. Ну и, конечно, секси. А если коротко, то просто секси.

Текст: Юлия Машнич

Фото: Соня Сивкова

Главный редактор: Яна Милорадовская

Креативный директор: Ксения Гощицкая

Продюсер: Екатерина Кузнецова

Стиль: Ангелина Лешина

Визаж: Дарья Шапошникова

Волосы: Алиса Барретт

Сет-дизайн: Алия Самохина

Постановщики: Кирилл Герасимов, Виталий Егупов

Свет: Валентин Панков

Ассистент стилиста: Сусанна Киракосян

Ассистент продюсера: Михаил Пелишенко

Ретушь: Анастасия Суворова