В итоге суд назначил Александре 5 лет лишения свободы, что тоже много для больной женщины. Свой срок она отбыла, как говорится, от звонка до звонка. И уже на второй день после освобождения пришла к нам в «МК», чтобы рассказать главное — что происходит с женщинами за решеткой. 

Почему многие озлобляются и становятся опаснее, чем были, — обо всем этом большое откровенное интервью Александры обозревателю «МК», члену СПЧ.

Арест: «Вы меня заливаете»

— Александра, начну с вашего уголовного дела. Некоторые эксперты считают, что оно послужило началом череды других дел против администраторов тг-каналов по обвинению в вымогательстве. А вы как считаете? Канал, который вы администрировали, изначально создавался с коммерческой целью? 

Скриншот: МК

— Канал изначально создавался мной как отдушина — место, где можно писать и снимать то, что нельзя в СМИ. Коммерческим его сделала Инна Чурилова — она сама обратилась ко мне, предложила «по старой дружбе» помощь в продвижении, а когда канал стал популярным, стала заниматься рекламой. Мне ее помощь обошлась в годы жизни. Насчет других телеграм-каналов сказать ничего не могу — не знаю; знаю только про себя — я лично ничего не вымогала, в сговор с Чуриловой и Архаровой не вступала.

— Прошло почти пять лет, но вы наверняка помните в красках свое задержание?

— Все происходило как в плохих детективных романах. В дверь квартиры позвонили, я посмотрела в глазок. Стоит неизвестный человек, говорит: «Вы меня заливаете». А квартира подо мной сдается. Я подумала, что это новый жилец. 

— «Вы меня заливаете» — это классический прием оперативных работников, который даже в литературе описан.

— Но я-то не знала, не читала. Открыла дверь. Вижу, как с конца коридора (он такой длинный у нас) десяток сотрудников полиции побежали ко мне навстречу. Тут я не растерялась, раскрыла дверь пошире и кричу: «Пожалуйста-пожалуйста!».

— Вашу способность шутить даже в критических ситуациях полицейские наверняка не знали. Как они отреагировали?

Фото: УФСИН России по Владимирской области

— Не знаю, успели ли они удивиться. Все ведь быстро происходило. Залетели в квартиру и давай все обыскивать. Еще свежа была в памяти история журналиста Ивана Голунова, я попросила: «Если будете подбрасывать наркотики, то выберите какие-то поприличнее, а то неловко будет перед коллегами».

— Они как-то ответили на эту шутку?

- Серьезно. Сказали, что если бы подозревали меня в хранении наркотиков, то пришли бы с собакой. Помню, в основном полицейские столпились у компьютера. И я очень боялась, что они сейчас что-то туда закачают или подпишутся за меня на тысячу запретных пабликов, а я никогда не докажу, что у меня этого не было. Перевернули всю квартиру. После их ухода пропали деньги, некоторые вещи, и я до сих пор не могу их вернуть.

Следствие: «Не стала кормить крокодила»

— Вы предполагали, что вас могут поместить в СИЗО?

— Не верилось в такое. Я раньше думала, что в СИЗО сидят только совсем страшные преступники. Но потом сама убедилась, что абсолютное большинство заключенных подозреваются в ненасильственных преступлениях. В СИЗО их помещают с одной целью — получить признания, нужные показания. 

От меня следствие требовало дать показания на моих работодателей: якобы они меня специально нанимали, чтобы я искала компромат, и потом за счет этого компромата вымогали у честных благородных людей деньги. Но это не было правдой. Я оперов, которые ко мне приходили, спросила: «Ребята, если я оговорю людей, то как я буду спать после этого?» Они уверяли: «Хорошо будешь спать». Но я решила, что для меня это не подходит. Не стала «кормить крокодила». 

— Что значит эта фраза?

— Образ такой. Крокодил тебя схватил, и, чтобы он отпустил, надо его чем-то покормить. То есть дать на кого-то показания. По версии следствия, которое вело наше дело, трое — Чурилова, Архарова и я — сговорились и совершили преступление. Оно пришло ко всем троим. Но только Чурилова «покормила крокодила», стала досудебщицей. 

Институт досудебного соглашения, по моему твердому убеждению, деградировал и превратился в институт «свидетелей в законе». Чтобы заключить соглашение, человек должен полностью признать вину в формулировке обвинения и дать показания на других. Тогда в отношении него дело выделяется в отдельное производство, назначается мягкое наказание. А на суде над остальными он уже не обвиняемый, а свидетель. И опровергнуть показания досудебщиков фактически невозможно. 

Поясню, как это работает, на нашем примере. Досудебщица Чурилова вину признала и дала показания на нас, а также на ряд неизвестных мне людей. Ее отдельно отсудили, и в нашем деле она уже выступала не как обвиняемая, а как свидетель. В итоге судья пишет в приговоре, что нет повода сомневаться в словах Чуриловой, потому что она не обвиняемая, а в наших словах сомневается, поскольку по закону мы имеем право защищать себя всеми доступными средствами. А «свидетель», который, в моем понимании, за мягкий приговор рад дать любые показания, доволен, что из пасти крокодила вырвался. Все досудебщики — это козырь следствия, который вообще ничем не покроешь. Даже если они врут.

Это в моем понимании черная дыра, в которую утекает правосудие. Вот судите сами: согласно приговору и признаниям Чуриловой, собственно она была организатором всего преступления, она привлекла и меня, и Архарову, сама лично выполнила все, что описано в Уголовном кодексе как вымогательство. Моя же «преступная роль», согласно приговору, — «создание литературного текста и его распространение». Чурилова получила четыре условно, я — пять реальных.

СИЗО: «Начальника называют папой»

— Александра, как вас встретил СИЗО?

— В карантине всем очень страшно, потому что все непонятно. А когда уже в общую камеру попадаешь, то тут зависит, повезет или нет с сокамерницами. Мне повезло. Много со мной было женщин юристов, бухгалтеров, экономистов, блогеров. Главный юрист одной крупной компании (о ней много говорят) оказалась прекрасной женщиной, она меня учила бороться, писать жалобы, помогла сориентироваться в уголовном праве и процессе, поскольку я, понятное дело, как любой нормальный человек, в этом плане «ни гу-гу». 

— Что шокировало?

То, что в СИЗО беременные и мамочки с детьми сидят. Я была свидетелем, как дети называли начальника СИЗО папой. Не считаю это нормальным, хотя он хороший человек, в отличие от других, в том числе некоторых его замов.

Нарушения в СИЗО: что можно оспорить

— Что нужно, на ваш взгляд, принципиально изменить в СИЗО для женщин, чтобы они не потеряли свое человеческое достоинство и сохранили здоровье?

— В первую очередь надо помочь им с их уголовным делом. Например, установить терминалы с юридической литературой или компьютеры с подключенными правовыми системами. Потому что надеяться на адвоката и безусловно ему доверять — это большая ошибка. Я была свидетелем того, как из-за таких напрасных надежд люди теряли время на обжалование. Даже если заключенной повезло и у нее замечательный, хороший адвокат, она должна понимать, что он реально делает и что можно сделать в данном конкретном случае. Вот это главное. 

Второе. Если женщина борется, то очень много пишет жалоб и обращений. У нее есть только листки бумаги и шариковая ручка. Скажу на своем примере: уже через пару дней начинают нестерпимо болеть и пальцы, и кисти рук. Мне хотелось отгрызть себе кисти, как той лисе из сказки, которая отгрызла свой хвост. 

Если бы у заключенных была возможность пользоваться компьютером (не подключенным к Интернету, самым простым) и принтером, этого бы не было. Пусть бы эта услуга была платной, но главное — была.

Фото: УФСИН России по Владимирской области

Третий момент — звонки. Поскольку я не признала вину, то мне их не давали. Маме, сестрам, даже адвокату. Адвокат, кстати, чтобы пройти ко мне в СИЗО, отстаивал по 6 и более часов в очереди. Это большая проблема, когда защитник не может попасть к заключенному.

Считаю, что по закону я имела право звонить из СИЗО адвокату. Но мне не давали этого, ссылаясь на хитрую фразу «с разрешения следователя или органа, в производстве которого находится уголовное дело». Этот запрет, на мой взгляд, не может касаться адвокатов, потому что нарушает право на защиту.

Сейчас я пытаюсь обжаловать такие запреты в Конституционном суде, поскольку прошла все инстанции вплоть до Верховного суда. Очень много времени это все заняло, потому что к жалобе надо приложить все постановления нижестоящих судов, которых у меня на руках не было. Надо было заказывать их, а почта работает медленно. Кстати, когда я отсылала апелляционные жалобы из СИЗО в Перми, они шли (от Перми до Москвы) три-четыре месяца.

Медицина: «Ветеринар» женщин жалел

— А тот факт, что женщины в СИЗО могут только три раза в неделю мыться, насколько тяжело воспринимается заключенными?

— А вы знаете, все зависит от камеры. Вот если мы говорим о московском СИЗО, то в больших камерах есть душ, а значит, мыться можно каждый день. Более того, иногда одни женщины заставляют других принимать душ регулярно. И вообще учат их гигиене, пользоваться ершиком в туалете (у кого нет навыка). Чтобы не страдала вся камера, не было ни запаха, ни грязи. Потому что женщина, которая не моется и не моет после туалета руки, идет на общую кухню, берет общий нож, какие-то общие баночки и прочее. У нас был случай, когда женщина вроде ходила в душ, но от нее ужасно пахло. Оказалось, она включала воду, но не мылась. Возможно, здесь была какая-то психическая проблема. Я даже подозреваю, что у девушки была шизофрения. Ведь одним из признаков этой болезни является неаккуратность, нежелание мыться. 

— Когда я приходила к вам в камеру СИЗО №6 как правозащитник, вы хвалили медицину. Это было искренне?

— Мне действительно в Москве оказывали помощь, давали лекарства, сделали маммографию и т.д. Тогда, в принципе, некоторые женщины-заключенные впервые в жизни сделали маммографию, и кто-то благодаря этому вовремя узнал об онкологии. 

В СИЗО Перми медицинское обеспечение было хуже. Но вот что запомнилось. Был один фельдшер, который раздавал таблетки (те, что родственники принесли, в СИЗО своих не было). Некоторые говорили: «Господи, да он ветеринар по образованию». Может быть, это правда, по крайней мере, я в это тогда верила. И когда я попала уже в колонию, я поняла разницу между «ветеринаром» и тюремными врачами... «Ветеринар» женщин жалел. У него не было возможности им всем помочь, но он пытался и переживал. Иногда покупал за свои деньги какие-то таблетки тем женщинам, у кого боли. 

Суд: «У обвиняемой была истерика»

— Александра, честно скажу, меня и многих, кто следил за этой историей, потрясло, что прокурор запросил 14 лет лишения свободы женщине по делу о вымогательстве через telegram-канал. А как вы тогда восприняли это? Мы, увы, узнать это не могли, потому что процесс был закрытым. 

— Я это не совсем даже осознала сначала. Прокурор ведь запросил почти столько же (13 лет) Архаровой, которая вообще никакого отношения к «Адским бабкам» не имела. Собственно, она получила наказание за общение с Чуриловой. И давайте скажем, что telegram-канал «Адские бабки», по версии следствия, вымогал деньги у вице-президента Промсвязьбанка Александра Ушакова. Заседаний никто не видел, поскольку по просьбе Ушакова они были закрытыми. Когда прокурор произнес срок, я видела, какой шок был у Оли Архаровой... У нее случилась прям настоящая истерика. В этот момент я так за нее начала переживать, что даже не успела подумать о себе. Потом вызывали «скорую» для нее — было очень плохо с сердцем. 

Колония: «Ощущения как у слоника»

— Вы отбывали наказание в женской колонии Головино Владимирской области. Расскажите про свое житье-бытье там.

— Мы называли колонию «Зеленый слоник», потому что там есть скульптура громадного зеленого слона. Он сделан из проволоки и искусственного зеленого газона. Никто не знает историю его происхождения. Но я думаю, что руководство колонии хотело удивить родственников осужденных, которые приходят на Дни открытых дверей. Там есть парк, что-то типа бассейна, на берегу которого стоит этот слоник с поднятым хоботом, и из него иногда, когда приходит проверка, брызжет струя.

Мы там вспоминали анекдот. Маленький мальчик услышал, что приезжает цирк, где есть говорящий зеленый слоник. «Папа, папа, пойдем посмотрим на говорящего зеленого слоника!» Приходят в цирк и смотрят: слоник здоровается с публикой, разговаривает. Ведущий спрашивает: «Кто-то хочет за деньги посмотреть на слоника поближе и пообщаться?» Папа заплатил. Ребенок подошел к слонику ближе и восхищенно спрашивает: «Как ты научился разговаривать?» А тот ему отвечает: «Ты бы знал, как нас здесь бьют» (на самом деле Александра сказала другое, не совсем цензурное слово). 

— Вас били?

— Нас не били. Но ощущения были как у того слоника. Понятно, что колония не санаторий, но я оказалась в месте, где не соблюдались базовые принципы и право. Одно из них — на нормальную медицинскую помощь.

Там нет врачей, там нет медикаментов. В каждой больной видели симулянтку. В итоге, даже если температура 38–39, не давали больничный. В результате такая женщина работала и заражала других. Но сложно не понять и симулянток, ведь быть на больничном выгодно: за него платят больше. На больничном получаешь 700 рублей в день. А когда работаешь по 10-12 часов, то на руки (после всех вычетов) за месяц могут дать 200-300 рублей. 

Работа: «Норму выполнить невозможно»

— Как вы работали и сколько зарабатывали?

— Я работала на швейном производстве, была разметчиком. Главная проблема в женской колонии в том, что у руководства есть задача — трудоустроить 100%. А хватит или не хватит оборудования, заказов, работы на всех — это дело десятое. В бригаде, где я работала, на 60 человек было только 30 швейных машин. Ну как вы думаете, у всех ли будет работа? Соответственно, моя там первая зарплата была рублей 150. Вторая — что-то около 200. А последняя — 64 рубля.

— В день?

— В месяц. Мы шили форменную одежду для сотрудников ФСИН и федерального казначейства. Но были и коммерческие заказы. Я больше, наверное, никогда не куплю ничего из известных брендов (называет имена. — Прим. авт.). Они политы потом и кровью зэчек, потому что те шьют на машинках на скорость, постоянно пробивают пальцы. Кровь, конечно, замывается — ну, чтобы вы понимали, много осужденных с ВИЧ-инфекцией. Но главное — практически всё это происходит бесплатно, без больничных, с переработками. Вот мы работали по 10–12 часов 6 дней в неделю. 

— Но есть же нормативы, которые не позволяют платить меньше прожиточного минимума.

— Есть нормативы, которые разработала ФСИНовская научно-исследовательская лаборатория. Вначале я думала, что проблема в них. Но нет. Я достала, посмотрела — они довольно нормальные. Но оказалось, что колонии сами разрабатывают нормы на каждую операцию якобы на их основе. Как пример: мы шили кителя для сотрудников ФСИН, где около 200 операций: там такую строчку сделать, тут приклеить, тут намеловать, тут разрезать, тут еще что-то. На какие-то операции нормы завышены в 3 раза (я сама считала), а на какие-то нет. Бригадир (осужденная, назначенная на эту должность администрацией ИК) распределяет эти операции, исходя из своего понимания: одному дает операцию, норму по которой он выполнит, а другому — которую выполнить невозможно. И кто-то получит оклад 27 000 рублей — минималку, а кто-то 300 рублей. Сами понимаете, это распределяется не просто так. 

Фото: УФСИН России по Владимирской области

— Что вы имеете в виду?

— Чаще всего лучшие операции достаются тому, кто «дружит» с бригадиром, активом, «греет» (кормит своими продуктами) их. У нас в бригаде сменились три бригадира, все трое были открытыми лесбиянками. 

— Да ладно?

— Именно. И это при том, что пропаганда ЛГБТ в России запрещена. Кстати, в колонии ставились спектакли, так вот одна сценка вызвала у меня законное сомнение. Администрация колонии присудила ей высокое место в конкурсе. Я ее описала, послала в УФСИН Владимирской области с вопросами: уж не пропаганда ли там нетрадиционных ценностей?

— И что вам ответили на это?

— Что администрация исходила, наверное, из каких-то других соображений, никакой пропаганды запрещенного в России движения нет.

Это очень острая тема. Спрятаться там негде, все всё видят. И сотрудники тоже видят, но не останавливают. Более того, часто именно таких набирают в актив.

Нравы: «В платке нашли два куска флиса»

— Что может сделать актив?

— Актив — группа осужденных, которым администрация делегирует часть своих полномочий. Они еще следят за порядком, за дисциплиной. Им разрешается то, что не разрешается другим осужденным, в том числе и нарушать правила. Мое предположение: именно в актив администрация намеренно подбирает подобных женщин. Мало того, что ЛГБТ запрещенная в России организация, так еще лесбиянство — злостное нарушение режима, которое прямо прописано в УИК. Такая «нетрадиционная» осужденная на крючке у оперативников, и, соответственно, она будет делать всё, что скажет администрация. Например, могут подкинуть какой-то запрещенный предмет неугодной осужденной. У нас была женщина, которая тоже пыталась активно защищать свои права, писала в прокуратуру. И в один прекрасный момент у нее нашли нарисованные игральные карты в подкладе пальто (а ей, на минуточку, больше 50 лет).

— Подбросили?

— Ну конечно. Еще была история с нарушениями порядка ношения формы. Пока я сидела, была зеленая форма одежды (сейчас бордовая) и зимой полагался тоненький шерстяной платочек. Выдавалась такая трикотажная зимняя шапка, но носить ее, согласно утвержденному начальником учреждения порядку, можно было только во время хозяйственных работ. То есть не больше двух часов в неделю. И просто так вы шапку не можете надеть. На проверку я надевала эту шапку тайно под платок, как многие. Иначе невозможно — холодно, до –25 градусов, а стоять надо долго. 

— Нарушали, значит?

— Да. Вот меня не поймали. А вот платок той женщины, которой подбросили карты, администрация внезапно проверила. И нашли — о ужас! — что она вшила в платок в районе ушей два куска флиса. Утеплила, чтобы уши не отморозить. Можно было, наверное, представить, что это была за заплатка на платок (платки старые, в дырках). Но она честная. И ей сразу дали десять суток ШИЗО. Она жаловалась в прокуратуру, там сказали, что всё законно. Очень расстроилась тогда, что она своей 80-летней маме не может на день рождения позвонить. 

— Зачем так поступают по отношению к ней, к другим женщинам?

— Чтобы не жаловались на нарушение того же ПВР и закона со стороны администрации. Например, на то, что вовремя не выдаются посылки и передачи, нет звонков родственникам, что кровать проваливается…

Жалоба на администрацию в колонии считается самым большим грехом. Их надо бросать в специальный ящик, из которого эти письма пропадают. И поди докажи, что ты опускала их. Они доходят, только если сильно настаиваешь, например передаешь обращения через заместителя начальника на личном приеме; но потом ты попадешь в ШИЗО, в СУС… 

— А прокуратура?

Местная прокуратура, как мне показалось, в очень хороших отношениях с администрацией. Жаловаться ей почти бесполезно.

Досуг: «Высоцкий не русский классик»

— В колонии была дедовщина? Вы рассказывали мне, что в некоторых отрядах одни осужденные запрещают другим женщинам смотреться в зеркало.

— Да. И администрация это не пресекает. Вновь прибывшие женщины проходят часто через унижения, выполняют всю грязную работу. Я слышала, что в мужских такого все-таки нет.

— Зато, судя по новостям, в вашей колонии была активная культурная жизнь.

— Осужденные в ней участвуют, надеясь получить поощрения — благодарности. Женщина не может уйти раньше из колонии, если у нее нет поощрений. Я делала много для отряда. Выступала за него на всех конкурсах, в том числе и всероссийских, и побеждала, вела так называемый кружок любителей книги, стенгазету рисовала, но мне не выдали ни одной благодарности. При этом благодарности получали те, кого я, например, никогда на сцене не видела.

— Как так?

— Пример: я участвовала в конкурсе художественного чтения русских классиков. Читала стихотворение Владимира Высоцкого. И меня фактически дисквалифицировали, поскольку, по мнению заместителя начальника колонии, которая этим руководит и организует конкурсы, Владимир Высоцкий не русский классик. Да что там! Вот Блиновская участвовала в конкурсе чтецов — ей, опытному блогеру разговорного жанра, дали второе место, а девушке с дефектом речи — первое. Так-то. 

Жалобы: «Приехала работать проституткой»

— В колонии много психически нездоровых женщин?

— Не могу точно сказать. Но у нас была одна такая в отряде. Вначале администрация нам ее поручила, чтобы мы следили за ней, заботились. Мы пытались. Не справились. Она накинулась в итоге на сотрудника, за что отправилась в ШИЗО. Сложно сказать, в чем проблема отправить ее на лечение в психбольницу. Но не отправили.

— За что сидят женщины в той колонии?

— Большинство женщин сидит там по 228.1. И они наркозависимы. Основное зло они делали сами себе, портили свое здоровье. Есть попавшие туда случайно. Я помогала одной женщине составлять обращение к президенту (она плохо писала по-русски, а хотела, чтобы оно более-менее грамотное было). Она пишет: «Уважаемый Владимир Владимирович! Я приехала в Россию из Узбекистана работать проституткой». Я говорю: «Ну что ты пишешь-то?» Она в ответ, что нужно правду писать президенту. Она действительно приехала работать проституткой, чтобы сын ее в Узбекистане мог посещать платную школу с хорошим русским языком. А ей вменили разбой. На самом деле драка между двумя проститутками за клиента была. Она вырвала у конкурентки сотовый телефон и выкинула в окно. Вообще преступниц, которые могут ограбить, украсть, напасть (которых я лично раньше боялась), в тюрьме почти нет. «Убивашек» совсем мало. 

— Почему их так называют? Убийство — особо тяжкое преступление, а тут уменьшительная форма, которая кажется неуместной.

— В колонии не принято наезжать на человека за его преступление. А вообще, 90% «убивашек» - это те, про которых я говорю: «Муж бил-бил, не добил, баба ударила — и добила». Я читала дела некоторых осужденных.

Первая история. Муж ее и детей избивал постоянно, она звонила в полицию, просила помочь; как обычно: «Когда убьет, тогда и приходите». В конце концов психанула и ударила ножом. 

Другая история. Сожитель бил периодически, но 10 лет терпела, пока он не попытался изнасиловать дочку.

Третья история. Женщина пыталась выгнать сожителя, который ее бил, из своей квартиры. Она в тот злополучный день два раза звонила в полицию (я читала заключение). А ей отвечали: выгоняйте сами. И вот когда он на нее набросился, чтобы изнасиловать, она схватила нож. Целилась в детородный орган, а задела бедренную артерию. Она сама вызвала «скорую», полицию. Пока приехали врачи, он истек кровью и умер. 

Четвертая история. Муж загнал в угол, переломал кости, выбил зубы (она до сих пор без зубов). Она его и ударила. Женщина пыталась доказать, что это была самооборона, но назначили восемь или девять лет. Дошла до кассации, та отменила приговор, отправила в первую инстанцию, которая снизила срок всего на два месяца. Ей осталось сидеть около года. И только недавно все зажило, а вот зубов нет.

— Как женщины переживают горе? Какое бы преступление ни совершила, это ведь трагедия для нее или ее семьи.

— Вроде как формально в колонии есть психолог. В его лабораторию обязательно приходят все проверяющие и правозащитники. В какие-то моменты там стоят дежурные, там электрический камин горит. Но это все пыль в глаза. Во-первых, ввиду того, что все работают там по 10-12 часов в сутки, им просто некогда пойти к психологу. А во-вторых, их не застать. Я пыталась, но всегда было закрыто. И я не знаю ни одного осужденного, который ходил бы к психологу по своим проблемам — женским, связанным с осуждением, лишением свободы — и чтобы им как-то помогли.

Свобода: «Вышла с долгом 9500 рублей»

— Как бы вы одним словом охарактеризовали вашу жизнь в колонии?

— Обескураживающее. Очень странное, очень тяжелое место.

— Вы исправились?

— Мне кажется, я стала хуже, чем была. Я пыталась изначально видеть в любом человеке хорошее. Теперь я в любом человеке ищу плохое и подозреваю что-нибудь. Раньше такого со мной не было. За решеткой в основном проявляется плохое. Я столкнулась с завистью, жадностью, желанием сделать гадость (вроде такие же осужденные, как я, у всех своя беда, но вот это все проявляется).

Я научилась не уважать тех, кто в форме. Мой дед в свое время как-то меня приучил с уважением относиться к людям в форме, в любой ситуации. Но за то время, что я сидела, никто не врал так много и глупо, как люди в форме. О конкретных людях при этом не скажешь, что они плохие. В большинстве хорошие люди. Но в основном сотрудники ФСИН, вот с которыми я сталкивалась, искренне считают, что, даже если женщина лишена свободы, изолирована от общества, это недостаточное наказание, что их функция — как-то донаказать женщину, как-то сделать ей похуже. Где-то немножко и пожестче в целом. 

Я сколько увидела человеческого горя... Всяческой непорядочности, несправедливости…

— Но что-то было полезное вот в этом тюремном опыте?

— Теперь я довольно неплохо знаю уголовный процесс. И розовые очки с глаз упали.

— Я так понимаю, телеграм-каналы больше вы уже не будете вести?

— Пока у меня назначены суды к колонии: шесть исков. Я пытаюсь оспорить трудоустройство, не соответствующее законодательству, «дедовщину», нарушение прав на переписку… 

Вы, наверное, не знаете, что сейчас многие освобождаются с долгами. У меня один из судов как раз на эту тему. Оспаривала возложение незаконной обязанности на осужденного после освобождения по оплате вещевого довольствия. 

— Это сегодня практикуется?

— Еще как! Осужденная имеет право ходить в колонии только по форме одежды, которую выдают в колонии. И за нее высчитываются деньги.

Я вышла без долга. А вот, например, женщина — у нее был очень маленький срок, только два месяца оставалось в колонии отсидеть, — освободилась с долгом 9500 рублей.

— А за коммунальные услуги много с вас высчитывали?

— В какой-то месяц с меня за коммуналку (проживание вместе с 50 женщинами в отряде) высчитали из зарплаты 1900 рублей. А до своего осуждения, до ареста я платила за свою квартиру в Москве столько же. 

Я так думаю, что скоро начнут высчитывать за аренду наручников, корм служебным собакам. Не думаю, что это правильно...

— У вас лично есть потребность в реабилитации после колонии?

— Ой, не знаю, мне кажется, у меня сейчас серьезная анестезия: мама, сестры, знакомые, друзья. Поэтому пока не испытываю потребности в психологе.