Смерть — единственная медицинская процедура, у которой не бывает повторной попытки. На этой неделе в Нидерландах разгорелся новый скандал вокруг эвтаназии. Выяснилось, что женщине, много лет просившей о смерти, провели процедуру без подтвержденного психиатрического диагноза. Историю расследовал журналист газеты NRC Вубби Люендейк. Этот случай — не просто врачебная ошибка. Он заставляет задуматься, где проходит граница между состраданием и отказом бороться за жизнь.

Ошибки врачей бывают разными. Иногда их можно исправить новой операцией, подобрать другое лечение, признать диагноз неверным. Но существует одна медицинская ошибка, которая не оставляет возможности сказать пациенту: «Простите, мы ошиблись».

Это ошибка при эвтаназии.

Семидесятилетняя женщина долгие годы говорила, что устала жить. В двадцать лет она перенесла менингит, после которого уже не смогла работать и переехала к родителям. В ее семье тоже хватало трагедий: один из братьев совершил суицид, мать, с которой женщина когда-то мечтала уйти из жизни вместе, умерла раньше дочери естественной смертью. Последней ниточкой, связывавшей пациентку с жизнью, оставалась любимая кошка. После того, как животное пришлось усыпить, женщина решила, что больше ничего не держит ее на этом свете…

Она попросила врача об эвтаназии.

Казалось бы, трагическая, но вполне типичная для страны, где эта процедура давно легализована, история. Если бы не одно обстоятельство. Когда спустя четыре года комиссия подняла медицинские документы, выяснилось, что главного основания для проведения необратимой процедуры... попросту не существовало.

В карте не оказалось подтвержденного психиатрического диагноза. А физических заболеваний у пациентки не было.

Врач был уверен, что больная полвека страдает хронической депрессией. Однако никаких записей об этом не нашли. Независимый психиатр действительно осматривал женщину, но его заключение касалось совсем другого вопроса: он лишь подтвердил, что пациентка способна самостоятельно принимать решения. Он не писал, что ее страдания безнадежны, не признавал болезнь неизлечимой и вообще не ставил окончательного диагноза.

Позже Региональный комитет по контролю за эвтаназией прямо укажет: лечащий врач и консультант неправильно истолковали заключение специалиста, увидев в нем то, чего в документе никогда не было.

Именно на этой ошибке и была построена цепочка событий, завершившаяся человеческой смертью.

Особенно поразило членов комиссии другое обстоятельство. Консультант службы SCEN, который должен был стать независимым фильтром между просьбой пациента и необратимым решением, оказался вовсе не психиатром, а…пульмонологом на пенсии. Позже он признается, что проникся рассказом женщины, ее слезами и ощущением безысходности. Более того, на его решение повлияла еще одна трагедия: когда-то другой пациент покончил с собой после отказа в эвтаназии, и врач чувствовал себя виноватым.

Получается, решение принималось не только на основании медицинских документов, но и под влиянием человеческих эмоций. Но эмоции — слишком ненадежный инструмент там, где цена ошибки равна жизни.

Когда исключение перестает быть им

Если бы эта история была единственной, ее можно было бы списать на человеческий фактор. На усталость врача или на несовершенство процедуры. В конце-концов просто на трагическое совпадение обстоятельств.

Но проблема в том, что подобные истории встречаются все чаще на страницах СМИ.

Нидерланды, которые долгое время считались мировым образцом «цивилизованной» эвтаназии, пережили сразу несколько подобных разбирательств. Почти каждое из них начиналось одинаково: казалось, что закон соблюден. А спустя годы выяснилось, что система дала сбой.

В одном случае врачи спорили, действительно ли пациент страдал настолько невыносимо, чтобы смерть являлась для него единственным выходом. В другом — оказалось, что родственники по-разному понимали волю человека с деменцией. В третьем — обсуждалось, была ли просьба пациента действительно свободной или на нее повлияли одиночество и чувство собственной ненужности.

Теперь вот умерщвление женщины без подтвержденного психиатрического диагноза. И дисциплинарная комиссия, которая уже после смерти пациента констатирует: четыре из шести обязательных условий проведения эвтаназии выполнены не были.

Возникает вопрос: если механизм контроля срабатывает только после смерти человека, можно ли вообще назвать его механизмом защиты? Именно поэтому законодательство большинства стран, где эвтаназия разрешена, строится не вокруг права врача прекращать жизнь, а вокруг обязанности многократно убедиться, что другого выхода действительно не существует.

Но чем дольше существует эта система, тем сильнее начинает работать обычная человеческая психология. Сначала появляются исключения, потом те же исключения становятся прецедентами. И в результате они начинают восприниматься как новая норма.

В истории нидерландской пациентки это особенно заметно. Семейный врач позже признался, что лишь после проведенной эвтаназии, проходя курсы повышения квалификации, узнал: именно он, а не консультант SCEN, несет полную ответственность за качество экспертного заключения и законность всей процедуры.

Получается, специалист, имеющий право провести необратимую процедуру, не знал собственных профессиональных обязанностей. В решении дисциплинарной комиссии прямо говорится, что незнание базовых требований закона врачом, проводящим эвтаназию, «непостижимо»,

Но даже после этого возбуждения уголовного дела не последовало. Врач получил предупреждение, а затем — штраф в 400 евро за ненадлежащее ведение медицинской документации и отсутствие предложений альтернативного лечения.

Четыреста евро — цена нарушения процедуры, после которой человека невозможно вернуть. И вопрос уже не в ошибки или заблуждении конкретного врача, а в самой системе, которая со временем начинает жить по законам привычки. Даже если речь идет о принятии решения о чужой смерти.

Когда врач перестает бороться со смертью

В этой истории поражает не только ошибка врачей. А насколько легко в какой-то момент все участники перестали думать о том, чтобы сохранить пациентке жизнь.

Женщина говорила, что хочет умереть.

Семейный врач видел ее страдания. Консультант проникся ее рассказом. Психиатр подтвердил, что она способна самостоятельно принимать решения.

Каждый сделал маленький шаг навстречу ее желанию. И в какой-то момент никто уже не задавал главный вопрос, который когда-то был основой медицины: «А что мы еще можем сделать, чтобы человек перестал страдать, не прибегая к эвтаназии?»

Именно здесь, как нам кажется, и проходит граница между состраданием и капитуляцией.

Прежде вся история медицины строилась вокруг одной идеи: сначала сделать все возможное, чтобы человек жил. Когда лечение переставало помогать, появилась паллиативная помощь. Если было невозможно победить болезнь, можно хотя бы облегчить боль. Но если первой мыслью становится не лечение, а лишь скорое прекращение жизни, изменилась сама философия профессии.

Врач стал человеком, который выбирает момент наступления смерти. А это огромная власть. И, как любая власть, она требует не меньшего контроля и ограничений.

Особенно если речь идет не о раке последней стадии, где диагноз очевиден, а о психических расстройствах. Сегодня человек убежден, что жить невозможно. Через месяц он благодарит врача за то, что тот не позволил ему совершить последний шаг.

Строит дом, заводит собаку или влюбляется...

Любой психиатр знает: отчаяние умеет говорить очень убедительно. Но далеко не всегда оно говорит правду. Поэтому в психиатрии диагноз — это не формальность. Это последняя страховка от ошибки.

Право на день

Один из авторов этого материала, уже много лет живущая в Нидерландах, знает обо всем этом не понаслышке. Она — инвалид. Несколько лет назад, оказавшись в состоянии, когда боль казалась сильнее надежды, она сама вплотную подошла к мысли обратиться за эвтаназией. Не из желания умереть как такового, а потому, что жизнь в тот момент представлялась бесконечной чередой физических и душевных мук. 

Но время показало, что это было не так.

«Я думала, что самое лучшее в моей жизни уже осталось позади. Мне казалось, что дальше будет только боль. Что я стану обузой. Что лучше уйти самой, пока еще можно сохранить достоинство. Когда человек оказывается внутри тяжелой депрессии или психического расстройства, его сознание начинает работать по другим законам. Мир сужается до размеров темной комнаты, в которой нет ни окон, ни дверей. Ты не видишь будущего. Не потому, что не хочешь. А потому, что мозг перестает его показывать.

Именно поэтому я не верю в простую формулу: «Если человек просит умереть, значит, он действительно этого хочет». Иногда он хочет не смерти. Он хочет, чтобы прекратилась боль.

Это не одно и то же. Мне повезло. Не потому, что произошло чудо. Меня не спасло внезапное озарение. Не случилось красивого кино, где после разговора с близким человеком жизнь снова наполняется смыслом. Меня спасла самая обыкновенная медицина. Та самая химия, которую многие ненавидят и которой боятся.

Она не сделала меня счастливой. Она вообще не сделала меня собой. Я существовала как живой организм: дышала, ела, вставала, ходила, снова ложилась. Казалось, жизнь поставили на паузу. Но именно эта пауза и стала моим спасением. Пока я почти ничего не чувствовала, болезнь перестала разрушать меня с той скоростью, с которой делала это раньше. Мозг и жизнь получили время. Но иногда человеку не нужен смысл всей оставшейся жизни. Ему нужен всего один лишний день.

Сегодня я по-прежнему борюсь. У меня больное тело. Бывают дни, когда голова буквально выключает меня на несколько часов. Бывают моменты, когда кажется, что сил снова нет. Но между тем человеком, который когда-то был уверен, что жить невозможно, и мной сегодняшней — огромная дистанция. Если бы тогда кто-то исполнил мое желание умереть, этой статьи сейчас не было бы.

Именно поэтому меня пугает сама мысль, что в какой-то момент врач может решить: бороться больше не стоит. Врач может ошибиться. Но если ошибется смерть, исправить это будет уже некому».

Когда смерть становится услугой

За последние четверть века число случаев эвтаназии в Нидерландах выросло почти в пять раз — примерно с двух тысяч до десяти тысяч в год. Конечно, сама по себе статистика ничего не доказывает. Она не означает, что врачи стали чаще ошибаться или что закон работает хуже. Но она говорит о другом: просьба о смерти становится все более привычной частью медицинской практики.

Что же происходит с обществом, когда эвтаназия из исключительной меры постепенно становится частью системы здравоохранения? Ответ лежит не только в медицине.

Нидерланды, как и многие европейские страны, стремительно стареют. Не хватает сиделок, медсестер, специалистов по паллиативной помощи. Все больше пожилых людей боятся не столько самой смерти, сколько одинокой старости, переезда в дом престарелых, полной зависимости от чужих людей. На этом фоне просьба об эвтаназии все чаще становится не протестом против физической боли, а попыткой сохранить контроль над собственной судьбой.

Меняется и само отношение к страданию. Если раньше под «невыносимыми страданиями» прежде всего понимали мучительную физическую боль, которую невозможно снять даже сильными обезболивающими, то сегодня этот термин становится гораздо шире. В него начинают входить одиночество, потеря смысла жизни, страх деменции, ощущение беспомощности, усталость от жизни.

Все это — настоящие человеческие страдания. Их нельзя обесценивать. Но можно ли лечить их смертью? Это вопрос, на который пока не существует универсального ответа.

Когда общество признает право человека на достойную смерть, оно одновременно обязано сделать все возможное для достойной жизни. Иначе выбор перестает быть свободным.

Если человеку месяцами невозможно попасть к психиатру, если качественная паллиативная помощь остается недоступной, если пожилой человек боится старости больше, чем смерти, — можно ли сказать, что его решение действительно свободно?