В далеком будущем человечество создает андроида Дэвида (Хэйли Джоэл Осмент) — первого робота-ребенка, способного искренне любить. Он попадает в семью супружеской пары, чей настоящий сын лежит в коме. Вскоре ребенок приходит в себя и возвращается домой — Дэвид в одночасье становится лишним. Оказавшись один в жестоком мире, андроид отправляется на поиски Голубой феи — в надежде стать настоящим мальчиком и вернуть любовь матери.

Нескладное детище Кубрика и Спилберга

Главная особенность «Искусственного разума» в том, что фильм создан на стыке двух противоположных режиссерских стилей: это одновременно зрительский блокбастер и провокационная драма. У этого есть вполне логичное объяснение. 

Работа над проектом началась еще в конце 1970-х — Стэнли Кубрик решил экранизировать рассказ Брайана Олдисса. Однако фильм надолго застрял в производственном аду: сценарий несколько раз переписывали, пока писатель Ян Уотсон не превратил историю в мрачную версию «Пиноккио», но о мальчике-роботе. Кубрик долго не начинал съемки, потому что технологии того времени не позволяли правдоподобно показать главного героя. Лишь после успеха спилберговского «Парка Юрского периода» режиссер понял, что проект наконец-то можно реализовать.

Неудивительно, что Кубрик не раз предлагал снять фильм Стивену Спилбергу — тот долго отказывался, но все же принял приглашение через несколько лет. После смерти именитого постановщика семья уговорила Спилберга закончить проект мечты Кубрика. Впервые со времен «Близких контактов третьей степени» кинематографист даже сам участвовал в написании сценария. 

Иронично, что сразу после премьеры зрители критиковали Спилберга за то, что семейный постановщик испортил мрачный шедевр Кубрика излишней сентиментальностью. На самом деле все ровно наоборот — история создания фильма разрушает привычные представления о двух режиссерах. Именно Кубрик придумал эмоциональные отношения матери и сына, а Спилберг добавил более хладнокровные сюжетные линии с убийством андроидов и приключениями робота-любовника Жиголо Джо (Джуд Лоу). 

В этом и заключается уникальность «Искусственного разума»: фильм не похож ни на типичного Спилберга, ни на привычного Кубрика. Вместо компромисса между двумя авторами получилось откровенно нескладное кино, в котором идеи титанов одновременно противоречат и дополняют друг друга.

Феноменальная игра Хэйли Джоэла Осмента

Годы идут, а игра Хэйли Джоэла Осмента до сих пор остается недостижимой вершиной для юных актеров. Без его стопроцентной самоотдачи и понимания сложнейшей задачи фильм бы попросту не сработал. Юному актеру удалось практически невозможное — заставить зрителя ни на секунду не сомневаться в том, что перед ним одновременно и искусственный андроид, и глубоко чувствующее живое существо.

Главная фишка в игре Осмента — эволюция его героя. В начале фильма Дэвид кажется пугающе искусственным: механическая жизнерадостность и роботизированные повадки даже вызывают «эффект зловещей долины». Но по ходу сюжета Дэвид сталкивается с жестоким миром людей — парадоксальным образом от горя и предательств герой становится более человечным и настоящим.

Экранный Дэвид выглядит искренним и беззащитным, когда пытается выжить среди устаревших роботов или ищет любви у отчужденных взрослых. Джуд Лоу и Фрэнсис О’Коннор отлично справились со своими ролями, но именно игра Осмента стала сердцем фильма. Чудом он передал чистую, абсолютную любовь, которая граничит с безумием. Кажется, именно поэтому история Дэвида и оставляет у зрителей настолько сильное опустошение.

Пророческий взгляд на будущее

Особенно интересно смотреть и пересматривать «Искусственный разум» сегодня — на фоне бешеного развития нейросетей и отчаянных попыток корпораций создать искусственный общий интеллект. Странным образом кино 25-летней давности выглядит не наивно, а пугающе злободневно. 

В мире фильма после экологической катастрофы ресурсы уходят не на спасение планеты, а на создание «живых игрушек», призванных закрывать эмоциональные потребности создателей. Сегодня мы видим пугающе точную параллель: человечество обучает нейросети имитировать эмпатию, заводит с ИИ «романтические» отношения и воссоздает умерших близких. Получается, фильм бьет в нерв эпохи: люди уже обращаются к ИИ из-за собственного одиночества. Но готово ли человечество нести ответственность за сущность, которую сами же приучили имитировать любовь?

Во второй половине фильма Дэвид оказывается во внешнем мире и сталкивается с деградировавшей цивилизацией, где люди либо устраивают почти средневековые казни роботов, либо погружаются в бесконечные развлечения в неоновом городе порока. Человечество здесь предстает жестоким и бездушным — на его фоне андроиды неожиданно выглядят намного более искренними и «живыми». Возникает вполне закономерный вопрос: а что если в погоне за технологиями и полной имитацией люди рискуют утратить то, что, собственно, делает их людьми? 

Философский финал

Финал «Искусственного разума» — одна из самых любопытных лакмусовых бумажек в голливудском кинематографе XXI века. Многим зрителям — особенно современникам фильма — концовка показалась типичным для Спилберга «сентиментальным хеппи-эндом». И в то же время часть аудитории видит в финальном эпизоде духовного наследника «Космической одиссеи» такую же притчу, которая предлагает поразмышлять о времени, памяти и смертности.

Фильм резко выходит за рамки обычных размышлений об искусственном интеллекте и внезапно заявляет, что ключевая особенность человека в его мимолетном существовании. Трагедия Дэвида не в том, что он не умеет любить или не является «настоящим» мальчиком, а в том, что он бессмертен и не зависит от времени. 

В далеком будущем инопланетяне дарят ребенку всего один день с матерью, созданной на основе его воспоминаний. Это единственный возможный способ обрести покой в мире, где человеческая цивилизация давно стерта с лица земли. 

Фильм до сих пор потрясающе выглядит 

Стивен Спилберг всегда славился своим дотошным подходом к техническому исполнению. И все же «Искусственный разум» — фильм, в котором вся команда режиссера бесстыдно играет мускулами. 

Спилберг традиционно удивляет длинными дублями со сложной мизансценой. Оператор Януш Камински вовсю использует свой любимый прием — яркий, слепящий белый свет и густой туман. Из-за этого многие кадры кажутся сном или галлюцинацией — размывается грань между реальностью и фантазией. Даже музыка Джона Уильямса не повторяет то, что происходит на экране, а скорее идет вразрез — это усиливает чувство тревоги даже в спокойных эпизодах. 

Кажется, что каждая сцена продумана до мелочей. Уютный дом Дэвида, в котором происходят первые полчаса действия фильма, сильно контрастирует с пугающими лабораториями будущего. А чтобы показать вечное одиночество мальчика-робота, режиссер постоянно отделяет его от остальных с помощью круглых ламп или линз в кадре — так Дэвид всегда кажется чужим и среди людей, и среди машин.

Текст: Алихан Исрапилов