«Ура, опять снимается кино!» – восторженно голосит актёрское сообщество в начале каждого лета. Лицедеи наперегонки побежали в парикмахерские, салоны, фитнес-клубы, чтобы как можно быстрее восстановить красоту лица и тела.

Действие мини-сериала, куда меня пригласили, происходит в глухой таёжной деревне. Снимать решили на Селигере, подальше от греха и Москвы. Группа разместилась на турбазе прямо на берегу озера, они наслаждались природой и чудной погодой. Но актёров поселили в гостинице в Твери. Всё чинно, благородно, каждому выделили отдельный номер.

Я расслабленно растянулась на кровати, повторяла текст и заодно решила прочитать сценарий до конца.

История про любовь. Только что закончилась Великая Отечественная война. В родную деревню с фронта вернулся солдат Алёша, без руки, но в остальном парень бравый. А в деревеньке-то одни бабы всех мастей и возрастей. Из мужского населения только дед Семёныч – сто лет в обед. Так что бабье царство явлением молодого солдата было взбудоражено, кому ж не хочется устроить женское счастье. И начались шекспировские страсти: сплетни, склоки, скандалы.

Больше всех лютовала моя героиня – бойкая вдовица Клавка. А солдат Алёша полюбил сиротку Марусю. Ох и доставалось этой Марусе от моей Клавки. Но тут в деревне случился пожар. Клавка кинулась в сарай спасать свою козу Белку и погибла…

Я захлопнула сценарий и чуть не заплакала. Что за невезуха такая! У меня всего четыре съёмочных дня, а остальные будут загорать тут целый месяц. У Алёшки с Марусей и вовсе предстоит свадьба с песнями и плясками. Потом они народят трёх карапузов, опять веселье намечается. И всё мимо меня!

С утра на съёмку я приехала злющая, как дикая зверюга, и рычала на всех. Костюм плохо прогладили и пропарили! У гримёров в трейлере чистота, словно в операционной, спонжи для грима одноразовые, кисточки все промыты спиртом и лежат под ультрафиолетовой лампой. Но я всё равно ворчала: «Не надо меня из общей палитры красить, у меня своя косметика есть!»

Зато режиссёр похвалил:

– Вот это я понимаю, актриса к съёмкам готова. В образе пришла и в правильном состоянии.

Успокоилась. Потом познакомилась с партнёршей – козой Белкой. Такая смешная оказалась, ласковая, как кошечка. Да и остальные коллеги нормальные, адекватные, с некоторыми давно знакома. В общем, надо просто работать и радоваться, что работа есть…

Через пару дней вообще выдался выходной. Вернее, съёмка предстояла ночная, а днём можно было прогуляться по Твери. Тем более не была здесь ни разу, только помнила фразу из «Горя от ума». Фамусов высокомерно бросает секретарю Молчалину: «В Москву переведён через моё содейство; И будь не я, коптел бы ты в Твери!» Ясно, глухая провинция. Хотя история вроде бы помнит, что когда-то Тверское княжество чеканило свою монету и соперничало с молодой Московией за главенство.

В историческом центре, как и во всём городе, было малолюдно. Впрочем, рабочий день, люди уехали в Москву или, наоборот, в хорошую погоду отдыхали на дачках. Здание бывшей Губернской управы и питейный дом, Путевой дворец и Тверской драматический театр, который построили ещё в 1888-м. Памятники, церкви, мосты… Длинная набережная Степана Разина, а пока шагаешь по ней, плавно возвращаешься из бурного XXI века в неторопливый XVIII.

Пересекла Старый мост, пошла по набережной Афанасия Никитина. А вот и сам славный купец в бронзе на гранитном постаменте, словно шагает по неведомым землям, зажав в кулаке знаменитую рукопись. А рядом замерла корма ладьи с головой коня. Наверное, смельчак и фантазёр он был, раз первым до Индии добрался, почти на тридцать лет раньше Васко да Гамы.

Своё путешествие Афанасий называл «грешным», поскольку не паломничеством занимался, а отправился в коммерческую поездку. Впрочем, бизнесмен он оказался негодный: денег не заработал, даже любимого коня продал, и то с убытком. Много повидал, пережил и выстрадал, но до родных берегов Волги не добрался, почил под Смоленском… Зато оставил после себя книгу-летопись «Хождение за три моря», можно сказать, первый русский авантюрно-приключенческий роман.

А матушка-Волга – вот она, течёт плавно, размеренно… И ничто не остановит её ход, зато ты сам можешь на берегу остановиться, задуматься, а правильно ли прожил жизнь? Может, пришло время осесть, успокоиться и, как в песне, «распрячь коней на веки вечные»? Завести огород с огурчиками-помидорчиками, держать кур, кроликов, стадо собак и кошек.

Пока возвращалась в гостиницу, практически утвердилась в решении: продам квартиру и перееду жить в Тверь. Устроюсь в местный театр, на старости лет поиграю на сцене. Наверное, зарплата там мизерная, ну и пусть, это же исключительно для души.

Группа сосредоточенно готовилась к пожарищу. Дело обычное, житейское. Мне тоже посчастливилось побывать на паре кинопожаров. В подмосковном Нахабине для этого имеется специальная «горючая» изба. Стоит в чистом поле, на значительном отдалении от посёлка. Её поджигают, актёры бегают, изображая ужас и смятение. Когда съёмка закончена, избу заливают водой и уезжают. Приезжает следующая группа. Строение восстанавливают, жгут, тушат, уезжают…

Но подобная роскошь не всегда недоступна. Вокруг леса, погода жаркая, сушняка полно, да ещё к вечеру поднялся ветер. Решили пойти путём наименьшего сопротивления и воспользоваться чудом кино. Перед объективом камеры пылает и коптит горелка, а в кадре на общем плане творится настоящий ужас. Языками пламени накрыло всю деревню, в чёрном дыму мечутся люди, кони. Крики, вопли, ржанье… Конец света, да и только!

У меня по сценарию прописан крупный план. Клавка с криком «Белочка, кормилица моя!» несётся в горящий сарай, а дед Семёныч пытается её остановить. Впрочем, единственное, что горело по-настоящему, – это деревянная рама, которая изображала вход в сарай. Мы с дедом бежим к ней, но на безопасном расстоянии останавливаемся. А в это время камера снимает нас с противоположной стороны.

Звучат команды: «Камера! Мотор! Начали!»

– Белочка, кормилица моя! – исступлённо заголосила я и побежала.

– Клавка, дура, стой! Зашибёт! – дед Семёныч крепко вцепился в мою кофту, но я вырвалась.

А потом бесконечное: «Стоп! Снято! Дубль! Начали! Мотор! Стоп! Дубль! Начали! Дубль! Дубль!» С нашей актёрской стороны всё было нормально. Но режиссёр у монитора психовал, только что лбом об экран не бился. А потом подбежал к нам:

– Неправдоподобно получается! Не видно, как вы в горящую дверь вбегаете. Потом это никак не смонтировать. Может, пробежитесь разок сквозь рамку?

Я бы, наверное, по своему врождённому пофигизму и согласилась. А что такого? Тигры в цирке через горящий обруч прыгают, и ничего. Но тут вдруг встрепенулся Семёныч:

– Ещё чего! Это каскадёрский трюк! У меня в контракте такого не прописано. Требую двойную оплату и мне, и ей. Или сейчас буду звонить агенту.

Услышав зловещее слово «агент», режиссёр тут же заголосил:

– Найдите директора!

Вся группа кинулась искать директора, который где-то сладко дремал. А я шепнула Семёнычу:

– У вас агент есть?

– Я что, Штирлиц, агентов иметь? – презрительно фыркнул дед. – У молодых понабрался. Они, если что не так, агента своего, как мамку, кличут…

У меня в молодости тоже был агент, который так рьяно защищал мои интересы, что однажды меня предупредили: «Успокойте своего бультерьера, или работать с вами не станем». Так что неизвестно, чего больше от актёрского агента – пользы или вреда.

В темноте ярко полыхала рама – дверь. Наконец-то нашли и привели сонного директора картины.

– Мне почти восемьдесят лет! Я заслуженный артист РСФСР! – продолжил свой пламенный монолог дед Семёныч. – Я ещё у Сергея Фёдоровича в «Войне и мире» снимался. У Тарковского в «Рублёве». Но такого безобразия, как у вас, никогда не видел.

Директор одной рукой схватился за сердце, второй за телефон и принялся звонить продюсеру. А рама всё горела… Добро на дополнительную оплату из Москвы было получено.

– Снимаем! – закричал режиссёр.

– Как же, прямо сейчас и снимаем, – заворчала операторская группа. – Нам надо камеру переставить, объектив поменять. Ракурс правильный найти.

А рама горела… Нас с дедом Семёнычем намазали защитным охлаждающим гелем, мы сняли всю синтетику, одежду щедро обрызгали водой.

– Начали! – уже взмолился режиссёр.

– Нет! – дружно заверещал костюмерный цех. – Вы на актрису платок надели! А на крупном плане она была без него! Мы крайними окажемся, нас самих сожгут!

Платок мне дали, чтоб искры не попали на волосы. Пришлось снять и смиренно принять стакан воды на макушку. От противоречивых команд «Стоп!» и «Начали!» всех уже трясло. Быстрей бы закончилось!

– Белочка, кормилица моя!

Зажмурилась и кинулась к «дверям». Семёныч, как и полагалось, схватил меня за кофтейку, но я вырвалась и в секунду пулей пронеслась через огненную раму. После чего она рухнула прямо у меня за спиной. Догорела наконец-то.

Я отбежала далеко в сторону и плюхнулась на траву. Семёныча, к счастью, не задело, он тоже успел «вбежать в сарай», поэтому гордо стоял в центре лежавшего на земле пылающего прямоугольника. Я сидела и отрешённо наблюдала за тем, как группа тушила огонь всем, что под руку попадалось.

Мысли прилетели какие-то странные… Напрасно доктор Павлов проводил опыты по физиологии на собаках, надо было на актёрах. Моя коллега по театру Оксанка уже десятилетие снимается в сериале «Возвращение Мухтара». По секрету рассказала: периодически собаки-актёры погибают, сердце не выдерживает постоянный фальстарт: «стоп – начали – стоп – повторить!» Животные они нежные, то ли дело актёры – этих хоть жги, хоть топи, хоть пытай…

Семёныч похлопывал себя по бокам, от одежды поднимался лёгкий дымок, а он приговаривал: «Запомнить, запомнить такое надо!»

Есть у актёров ещё одна секретная фишка – называется «копилочка». Что бы ни случилось в жизни страшного или даже трагического, с одной стороны, ты переживаешь как всякий нормальный человек. Но часть тебя отстранённо записывает всё на некий диск, чтоб запомнить боль и отчаяние и, когда понадобится, воспроизвести.

Недавно моя подружка актриса Настя, которую всё население России знает по рекламе, поехала рожать третьего ребёнка. Но успела в соцсетях черкнуть: «Привезли меня с ветерком родственники в больницу… Прощание было очень драматичным и кинематографичным – положила себе в копилочку эмоций».

…На площадку привели козу Белочку. Дед Семёныч, перемазанный грим-сажей, крепко обнял её и по-стариковски горько запричитал:

– Осиротела ты, Белочка, осиротела…

И так это у него получилось, что мне аж самой захотелось плакать. Да и Белка, видно, прочувствовала момент, потому что жалобно заблеяла…

А я всё так же сидела на траве в прострации. Подошла ассистентка Катя, спросила: «Всё нормально?»

– Белку жалко, – всхлипнула я. – Ей белую шубу сажей, то есть гримом перемазали. Как отмывать-то теперь?

Катя, видимо, опытная дрессировщица актёрской братии, поэтому даже не удивилась.

– Вымоем, вымоем твою Белочку, – она подхватила меня под руки и приподняла с земли. – Пошли в вагончик, чайку тебе крепкого сделаю. Попьёшь, согреешься, успокоишься.

А на следующий день я, то бишь Клавка, помирала. В сарае её чем-то придавило, сильно обгорела. Кудесники гримёры нарисовали ожог третьей степени: лицо, шея, руки – всё как художественное полотно. Для фактурности добавили силиконовые накладки. Глянула в зеркало – красота! Смотреть страшно!

А отходила я, видно, весьма убедительно. Бабоньки-актрисы даже не требовали ментоловый слёзный карандаш, сами плакали.

– Дедушка Семёныч, ты Белочку мою не бросай… Присматривай за ней, – шептала я, с трудом двигая губами, которые для «красоты» густо намазали коллоидным клеем.

– Не волнуйся, Клавденька… Спи спокойно, – в ответ качал головой Семёныч. После чего прикрывал ладонью остекленевшие глаза усопшей Клавы.

А между дублями заслуженный Семёныч нёс отсебятину, но не выходя из образа:

– Не боись, девонька, в кино примета есть: от чего в кадре смерть принял, то в жизни нипочём с тобой не случится.

Я сидела в вагончике, гримёры соскабливали с меня «ожог» и вздыхали. Видно, жалко уничтожать своё произведение искусства. Мне тоже было грустно – сейчас посадят в машину, отправят домой, и всё! А вот не поеду! Скажу – вечером на дороге страшно, много грузовых фур. Завтра приду на съёмку и посмотрю свои похороны. Когда ещё такое увидишь!
Зазвонил телефон.

– Оль, привет! – прокричала директор по подбору актёров Анжела. – Мне наш продюсер весь мозг вынес! Увидел в интернете ролик, там какая-то шизанутая журналистка заявляет: «Русского мужика надо пороть!» Прицепился ко мне, как клещ, найди мне её, в проекте такая нужна. Глянула, а это ты. Только не поняла, ты теперь на радио работаешь?

Девушка гримёр в этот момент резко сдёрнула с моей руки латексную наклейку, я взвизгнула. Но исключительно от радости! Иронический ролик с радиожурналисткой был записан как самопроба, а текст взят из романа «Братья Карамазовы». Лакей Смердяков мечтает, как было бы хорошо и правильно, кабы дикую Россию в 1812-м покорили образованные французы.

Анжела мои объяснения до конца даже слушать не стала, у продюсеров время – деньги!

– Скажи, ты в Москве? Сниматься завтра можешь? Волосы в рыжий цвет согласна покрасить?

– В Москве! Могу! Согласна! – отрапортовала я.

И, как только смахнула с лица салфеткой последние следы ожога, поскакала разыскивать администратора, чтоб процитировать Чацкого: «Карету мне, карету!»

А душа моя просто пела: ура, опять снимается кино!

Ольга ТОРОЩИНА
Фото: Shutterstock/FOTODOM

Опубликовано в №24, июнь 2026 года