Когда общество измотано, виновные уже назначены, а все беды обещают устранить одним решительным ударом, на сцене появляется спаситель. Вагнер вывел такого героя еще в 1842 году — и сегодня его опера звучит не как архивная редкость, а как тревожный комментарий к современной политике.

Легенда сложилась почти идеально: один спектакль, впечатлительный подросток, внезапное «прозрение» и слова, будто бы открывшие дорогу будущей диктатуре. Теперь Байройт достает «Риенци» из исторического сейфа, чтобы разобрать этот миф по частям — без факелов, патетики и удобных красивых сказок.

Апокалипсис на Зеленом холме

К своему 150–летию Байройт решил призвать призрака, которого полтора века не пускали на главную сцену: здесь впервые поставят «Риенци» — раннюю оперу Вагнера, которую позднее отверг сам композитор, а нацисты превратили в музыку массового поклонения. Сюжет развивается по сценарию, знакомому любой диктатуре. Обществу обещают вернуть утраченное величие, толпе указывают на врагов, а на пьедестал выводят человека, готового говорить от имени всех. Сначала его встречают как освободителя. Затем власть превращает его в идола. Финальный акт заканчивается предательством, огнем и руинами. В эпоху, когда спрос на «сильную руку» вновь перестает быть политической экзотикой, Байройт разыгрывает партитуру катастрофы, которую человечество слишком хорошо знает — и слишком легко забывает.

Триумф вне канона

Дрезденская премьера оперы «Риенци, последний из трибунов» в 1842 году сделала молодого Вагнера знаменитым. Перед зрителями развернулось грандиозное полотно: марши, молитвы, политические речи, многоголосые хоры и массовые сцены складывались в многочасовой спектакль власти и всеобщего восторга. Главный герой — Кола ди Риенцо, политический деятель позднего Средневековья, вошедший в историю как последний римский народный трибун. Он бросает вызов аристократическим кланам, обещает вернуть Риму свободу и былую славу, зажигает горожан своими речами. Но чем выше его поднимают сторонники, тем быстрее он теряет чувство меры. Борец против прежней власти сам становится пленником власти новой. Поздний Вагнер относился к своему раннему сочинению без снисхождения, называя его «чудовищем» и «крикуном». Наследники композитора также оставили оперу за пределами байройтского канона. Чтобы открыть ей дорогу на Зеленый холм, понадобилось специальное решение совета фестиваля.

Факелы заглушили финал

Самый тяжелый след «Риенци» ведет не в оперный архив, а на партийные площади нацистской Германии. Август Кубицек, друг юности Гитлера, утверждал, что после представления в Линце юный Адольф пережил политическое откровение. Много лет спустя Гитлер будто бы подвел итог той ночи словами: «В тот час все и началось». Историки не советуют принимать эффектную историю за чистую монету. Свидетельство было записано десятилетия спустя, а прямых доказательств того, что именно Вагнер «разбудил» будущего диктатора, нет.

Но дальше заканчивается легенда и начинается факт. Увертюра к «Риенци» звучала на съездах НСДАП — под факелами, знаменами и приветственными жестами. Нацисты быстро распознали в опере все, что могло работать на культ вождя: гнев против продажной верхушки, риторику спасения, обещание национального возрождения и фигуру оратора, способного воспламенить массы. Рейх присвоил себе взлет героя — и предпочел забыть развязку. А она у Вагнера беспощадна: народ отворачивается от вчерашнего кумира, Капитолий пылает, спаситель остается один и погибает под руинами собственного культа.

Как граждане становятся паствой

Режиссеры Александра Семереди и Магдолна Пардитка перенесут действие в будущее без точной даты — туда, где старые политические соблазны получили новые декорации. Их интересует не театральный музей и не миф о «любимой опере Гитлера», а момент превращения популярного лидера в идола. Сначала он произносит то, что измученное общество хочет услышать. Затем объясняет, кто виноват. Наконец просит лишь об одном — доверить ему право говорить за всех.

Так граждане превращаются в паству, симпатия — в поклонение, а демократия сохраняется лишь на вывеске. «Риенци» опасен, считают постановщицы, не потому, что принадлежит прошлому, а потому, что его политический язык до сих пор остается понятным. Обещания простого выхода, поиск внутреннего врага и тоска по единственному спасителю легко переживают эпохи.

Для Байройта премьера станет еще и ударом по старым порядкам. Впервые постановку доверили женщинам–режиссерам, не принадлежащим к семье Вагнеров. За дирижерский пульт также встанет женщина — Натали Штутцман.

Сначала жертвы, потом увертюра

Перед первой нотой Байройт почтит память еврейских музыкантов, которых при национал–социализме лишали профессии, изгоняли со сцены, преследовали и убивали. После имен жертв прозвучит музыка, которой их гонители украшали собственный культ силы и национального спасения. Этот контраст превращает постановку в экзамен для самого фестиваля. Байройту предстоит одновременно говорить о великом искусстве и о том, как рядом с ним десятилетиями уживались антисемитизм Вагнера, националистическая традиция, близость его семьи к Гитлеру и слишком долгий отказ смотреть в прошлое без прикрас.

Решение поставить «Риенци» именно к 150–летию нравится не всем. Противники напоминают: юбилейные торжества были любимым жанром нацистской пропаганды. Режим превращал круглые даты в парады собственного величия. Поэтому возвращение в юбилейный сезон оперы, столь тяжело нагруженной историческими ассоциациями, выглядит рискованной игрой.

Но можно ли найти для Байройта произведение точнее? Здесь возвышенное искусство и политическая отрава давно существуют в одной партитуре. Здесь музыка поднимала человека над повседневностью — и здесь же сопровождала факельные шествия, знамена и поклонение вождю. Произведение не отвечает за тех, кто вырывает из него удобные мотивы. Зато фестиваль отвечает за то, какие слова произнесет между музыкой и памятью.

Спустя полтора века «Риенци» наконец получает место на главной сцене — как история о том, чем заканчивается обожание спасителя. Декорации будут из будущего, но приговор давно вынесен прошлым: толпа еще кричит «да здравствует», а руины уже предусмотрены финалом.

Об этом говорит Германия:

Германия — Жестокий романс. Нападение с ножом и поджогом в Штутгарте нельзя списать на очередную «драму отношений»

Германия — Кто не бастует, тот не получает. Большой куш для большого опта: Бавария первой назвала цену тарифного мира в немецкой торговле

Германия — Один QR-код на троих. Мошенники продают один и тот же билет на концерт сразу нескольким зрителям

Германия — Квартирные игры. Почему немецкий рынок аренды оставляет жильцов один на один с растущими счетами

Германия — Павианы замкнутого цикла. Защитники животных заподозрили зоопарк в многолетнем близкородственном разведении обезьян

Германия — Автомобиль не роскошь, а расписание автобуса. Почему за пределами мегаполисов жители страны не готовы расставаться с ключами от машины

Германия — Крепкий орешек из Дрездена. Премьер Саксонии открыто оспорил федеральную стратегию изоляции правых популистов

Германия — Мерц меняет профессию. Канцлер берется за «хирургию» социальных расходов — профсоюзы обещают сопротивление

Германия — Пятнадцать мгновений до взрыва. Подростковое увлечение пиротехникой в Баварии обернулось обвинением в подготовке тяжкого преступления

Германия — До–ре–ми до суда. Когда шум, посетители и грязный подъезд превращаются в аргументы против домашней музыкальной школы

Германия — Платформа трезвости. После тысяч нападений Deutsche Bahn запрещает распитие алкоголя на вокзалах

Германия — Белый парус, черная хроника. Морской фестиваль начался для полиции с серии неприятных инцидентов