Роман носит название старинного танца - крууга. Почему именно круговой танец стал центральной метафорой?

Анна Лужбина: Крууга для меня - это вечное движение и связь. В романе все построено на противостоянии равных противоположностей, и танец их объединяет. Мне нравится, как по-разному круугу увидели читатели: кому-то кажется, что в ней есть сила, опора, ты держишься за других людей, друзей, родных, предков. Кого-то, наоборот, пугает, что из крууги не выбраться: ты будто обречен в ней идти не туда, куда хочешь, а туда, куда тебя заведут, и доверять ведущему опасно.

Почему героиню своего романа вы отправляете именно в Карелию?

Анна Лужбина: Я пишу очень интуитивно... "Крууга" началась с моего интереса к карельской мифологии, истории и фольклору. Я благодарна работе Унелмы Конкки "Вечная печаль" - плотного, внимательного текста о поэзии обрядовых плачей. Есть и причины личные - мои поморские корни не только из Архангельской области, но и из Карелии. Но в начале я все равно ориентировалась на желание. Так инстинкт, наверное, ведет грибников или рыбаков.

Сегодня деревенская проза словно переживает переосмысление... Евфросиния Капустина уехала волонтером в деревню у Белого моря, Варвара Заборцева пишет про малую родину. Почему и вы решили обратиться к этой теме?

Анна Лужбина: Хотя почти все действие романа происходит в деревне, я не могу отнести себя к деревенской прозе. На мой взгляд, это явление литературы, для которого важно не только место действия. Описанная в романе деревня не совсем настоящая, как минимум потому, что искажена восприятием главного героя. Когда я писала, то отталкивалась не от реальности, а от того, как ее может воспринимать Ярик: мальчик, который ничего, кроме Сегозерья, не видел и который окружен только мамой, природой и мифом.

В вашей книге колоритной вышла плакальщица Ирма, знающая все местные ритуалы. Сохраняют ли древние ритуалы силу в современном мире?

Анна Лужбина: Отвечу немного заумно, по-юнгиански. Ритуалы - область символического, и это язык психики, нашего бессознательного. Я часто думаю, что человек мог бы сделать что-то на символическом уровне и избежать катастрофы в реальности, прожить что-то безопасно, понять быстрее.

Современного человека мир учит жить в неопределенности

Для меня символический, метафизический, метафорический слой - самое интересное как в литературе, так и в искусстве вообще. Может быть, и в жизни тоже.

По профессии вы - психолог. Часто ли вы ловите себя на желании "вылечить" своих персонажей или направить их по "правильному" пути?

Анна Лужбина: Мне не близка мысль, что с человеком что-то "не так", и уж тем более, что я знаю, как правильно. Психология для меня - исследование, и здесь она схожа с литературой, которая тоже задает вопросы, расширяет привычное восприятие... Мне не близка литература, которая все уже поняла.

А моих героев я хочу вывести из тупика, из повторений и стопорящего страха, но это не всегда про хеппи-энд. Это про порядок, про стремление человека к реализации и, может, про борьбу мортидо и либидо.

Есть ли будущее у деревенской прозы в эпоху урбанизации? И на чьей вы стороне: тех, кто хочет сохранить идентичность, или тех, кто привносит перемены?

Анна Лужбина: Я думаю, что это базовый человеческий конфликт, о нем я уже говорила выше - борьба мортидо и либидо. Мы всегда хотим удержать привычное, и так случаются катастрофы... Как в "Алисе": нужно бежать со всех ног, чтобы оставаться на месте. Современного человека мир будто обучает жить в неопределенности, спонтанно и инстинктивно. Но отстроить все с нуля на пепелище не получится тоже - важен фундамент.

Образ баланса для меня - те самые старухи, стоящие на плечах друг у друга. О них рассказывает героиня романа Ирма: старухи стоят, но все-таки одна из них в нужный момент уступает место следующей. При этом она сама знает, когда это нужно сделать, ее не нужно прогонять, и главное - ей не страшно уйти.