Коэн, Д. Д., Камень. Экология нечеловеческого / Джеффри Джером Коэн; перевод с английского Н. К. Белобородова, под редакцией М. С. Неаполитанского. — М.: Издательство АСТ, 2026.

Философ Элизабет Грош рассуждает, что, поскольку искусство происходит от телесных излишеств, развивающихся благодаря половому отбору, «искусство — это от животного», дар биологического влечения¹. Вслед за Жилем Делёзом и Феликсом Гваттари она пишет, что искусство не репрезентативно (оно не моделирует вещь и не фиксирует событие), но монументализирует ощущения через непрерывную передачу аффектов. Искусство — это машина отношений. Отпечатки охры на древнем камне, Вестминстерское аббатство, пышный взгляд павлина вызывают вовлеченность и требуют эмоционального отклика. Они излучают вибрационные резонансы и пробуждают тело к соединению плоти и мира². В виде картины, архитектурной конструкции, биолюминесценции или пигмента в мехе материя может удерживать и катализировать ощущения. Но поскольку искусство является продолжением воплощения, эмиссионные качества материи приходят в рассказ Грош из другого места, из биологического формирования³. Такой органический уклон идет от Дарвина, который проследил захватывающую непомерность искусства в интенсификации тел в течение эволюции, движимой потребностями в спаривании⁴. Половое различие, таким образом, является первичным катализатором, так что производство прекрасного избытка и аффективное сплетение возникают через организмы и для организмов. Но стремится ли стихийное к сексуальному союзу — или же просто к связи? Что, если комбинации и гетерогенные связи являются (как утверждает средневековая концепция virtus) врожденными? Что, если половые различия лишь ускоряют существующее и лежащее в основе желание, имманентную склонность к производству, случайности и инновациям — то, что Роже Кайуа характеризовал как универсальный материальный импульс к созданию эстетического избытка и взаимопроникновению границ? Что, если импульсивная сборка и ее экологические эффекты не ограничиваются биологическими телами? И если манящая интенсивность материальности сама по себе эротична, что Вальтер Беньямин назвал «сексуальной привлекательностью неорганического»?⁵ Если жизнь распределена так причудливо, как утверждают некоторые экотеоретики, — если она «катастрофична, чудовищна, нехолистична и смещена, не органична, не последовательна и не авторитетна», — то даже камни могут создавать искусство, наполненное аффектом и порождающее отношения⁶. Если продолжить эту мысль дальше, то такой камень может даже демонстрировать сексуальные различия, каменную сексуальность или, быть может, даже эротическую пульсацию, которая не повторяет человеческую или животную, а переходит вместе с ними на неожиданную территорию.

John Ruppert, Berg IX, 2020 © Artsy, John Ruppert

На примере Альберта Великого мы уже убедились, что Средневековье допускало возможность существования сексуального диморфизма у камней. Теофраст, автор первого из дошедших до нас лапидариев, пишет о лингурии (lyngurium) — магнетическом веществе, образующемся при мочеиспускании рыси в землю. Телесная жидкость смешивается с земной стихией, и они застывают. Принимая пол животного-родителя, лингурий одновременно являет аномалию и ярко иллюстрирует способность некоторых камней порождать неожиданную жизнь. Большинство камней в своем тексте Теофраст описывает отстраненно, поскольку его больше интересует место их происхождения и состав материала, чем то, что может сделать тот или иной драгоценный камень. Однако лингурий наделяется настолько насыщенной чудесами геобиографией, что сразу же обретает текстовую динамику и, как следствие, долгое процветание в форме истории. Эта гибридная субстанция, образующаяся при соединении животной жидкости с сухой землей, фигурирует в лапидарных преданиях уже 2000 лет. Имя Теофраста останется сцепленным с описанием этого камня еще долгое время после того, как будет утерян текст, из которого взята эта история. Лингурий — камень, которого никто не видел, — распространился по всем лапидариям и обрел жизнь, срок которой перешагнул через тысячелетия. Или, говоря иначе, рассказ Теофраста о лингурии настолько хорошо передал живость, которую таит в себе камень, что эта история просуществовала дольше, чем тот мир, в котором она возникла. Сочетая в себе противоположности, лин-гурий, как и его родитель-животное, обладает конкретным полом и при этом ярко материализует свою вплетенность в окружающую среду. Теофраст утверждает, что, как правило, в природе встречаются камни двух цветов, разные оттенки отличают мужские и женские формы:

Так, например, один вид сердолика (sardion)⁷, который прозрачен и имеет красный оттенок, называется женским, а тот, который хотя и прозрачен, но отливает черным, — мужским. Точно так же и лингурий, из видов которого женским называется более прозрачный и желтоватый. Мужским или женским бывает и азурит (kyanos)⁸, причем мужской потемнее (On Stones, 30–31)⁹.

Двойственность цветов и полов для Теофраста — нейтральные факты, не имеющие особого значения. И все же лингурий обильно пропитан сюжетом. Поскольку камень происходит от кристаллизации мочи в земле, связывая биотическое с неорганическим, две его возможные формы берут начало непосредственно в животном теле, с которым они таким образом остаются связанными. Определение пола при рождении наделяет мужскую и женскую формы разными природами. Теофраст пишет о лингурии:

Камень этот весьма прозрачен и холоден, причем лучше тот вид его, что образуется из мочи диких зверей, нежели тот, что происходит от ручных, и тот, что от самцов, нежели тот, что от самок: дело в том, что те и другие различаются сообразно с тем, как они питаются, как упражняют или не упражняют себя и вообще всем строением тела, более сухого у первых, более влажного у вторых (On Stones, 28).

В мощном сотрудничестве между живой плотью и плодородной стихией телесность цепляется за лингурий, так что покорность, пол (который является продуктом той или иной степени сухости и температуры), питание и упражнения могут укреплять или ослаблять его структуру, наделяя камень различными количествами препятствующей силе влаги.

В самом начале своего лапидария Теофраст загадочно пишет: «Особенно заслуживает удивления великая сила тех камней, которые — если только это правда — обладают способностью рожать» (On Stones, 5). Он никогда не называет, какой именно камень может быть наделен способностью к деторождению, и уточняющей фразой «если только это правда» с самого начала ставит под сомнение существование камней, способных рождать себе подобных¹⁰. Лаконичный и отстраненный, Теофраст относительно мало говорит о половой принадлежности камней. Он также не связывает сексуальность животных со своим утверждением о «камнях, которые обладают способностью рожать». Предположение философа, что женские камни слабее мужских, мизогинично, а его деление лингурия на бинарные половые категории предполагает нечеткое представление о природе как о саморазделяющейся. И все же допущение, что те же качества тепла и влаги, которые создают мужские и женские тела, порождают также мужские и женские камни, означает раскрытие преемственности между человеком и камнем, расширенную витальность, а не сужение рамок. Камни, имеющие пол, не становятся более понятными, не ведут себя более человечно за счет своих половых различий. Это не басни о том, как устроен человеческий мир; это их собственная история.

John Ruppert, Berg IX, 2020 © Artsy, John Ruppert

Это напряжение между кажущимся сходством и сохраняющимся каменным различием неоднократно проявляется в истории лапидариев. Так же, как и мужские и женские камни. В своей книге «О минералах» Альберт Великий упоминает, что красный балагий (balagius) — это женская форма карбункула, «поскольку его цвет и сила подобны карбункулу, но слабее, так же как женщина по сравнению с мужчиной» (2.2.1). Исидор Севильский пишет об орлиных камнях (aetites), которые встречаются в гнездах этих царственных птиц в виде разнополых пар. Мужской — «твердый, как чернильный орешек», женский — «маленький и мягкий». Орлы не могут размножаться без присутствия обеих форм, а когда камни обоих полов соединяются вместе, то помогают женщинам в родах (Etymologies, 16.4.22). Много веков спустя Бартоломей Английский добавит, что «камень содержит внутри еще один камень, подобно женщине с ребенком» (stone conteyneþ another stone as a woman with child; On the Properties of Things, 16.38), а вот Исидор не упоминает о связи между полом и репродуктивными системами камней. С появлением фундаментального лапидария Марбода в традицию входит пеанит, неся с собой возможность беременности у камней. По неизвестной причине, пишет Марбод, пеанит зачинает и рождает похожий камень. Пересекающаяся онтологическая симпатия приводит к тому, что пеанит способен помогать женщинам, испытывающим осложнения во время родов¹¹. Наряду с орлиным камнем пеанит часто воспринимается современными интерпретаторами как геод «с инородными камешками или кристаллами, которые, как говорят, рождаются при разрушении материнского камня»¹². Однако ни средневековые, ни классические тексты на самом деле не говорят о геоде. Альберт Великий, например, лаконично и без обиняков заявляет, что перанит (peranites) — так он называет пеанит — «женского пола, ибо в определенное время года он, как говорят, зачинает и рождает другой естественный камень, подобный себе» (Book of Minerals, 2.2.14). По этой причине, добавляет он, перанит полезен для беременных женщин. Альберт не считает, что для рождения камня-ребенка необходимо присутствие человека. Он не утверждает, что пеанит мужского пола участвует в создании нового камня (петрогенезис может быть партеногенезом), и ничего не говорит о нахождении маленького камня внутри большого. Пеанит просто делает то, что должен. Его природа — создавать камень из камня. Натурализация этих камней в ошибочные средневековые представления о геодах нормализует их каменную «трансверсальность», сводя их к привычным формам. Такая ассимиляция в непримечательное прямо противоречит замыслу лапидария, который обнаруживает в камне неисчерпаемый источник для удивления, материальной эффективности и дизантропоцентризма.

Лапидарии — не единственная разновидность текстов, посвященных гендеру камней и созерцанию литических желаний. «Физиолог», греческий сборник повествований о животных начала нашей эры, где в жизни муравьев, сирен, гиен и ежей находят аллегории христианских добродетелей и пороков, одарил позднее Средневековье бестиарной традицией различения полов у piroboli, или огненных камней. Аллегории плотских грехов, к которым тяготеют мужчины и женщины, piroboli — это «магматические камни мужского и женского пола» родом с Востока. Держась на расстоянии, эти две формы остаются инертными. Однако если самец приближается к самке, «огонь вырывается наружу и поглощает всех»¹³. Переименованные вlapides ignifevi («камни, несущие огонь») с переводом «Физиолога» на латынь (ок. 700 г.), эти камни часто встречаются в средневековых бестиариях, где оказываются в славной компании феникса, слона, пантеры, бобра, лисы, ласки, пчелы и дракона. Лапидарии иногда были связаны с бестиариями, и нетрудно понять, почему: их камни такие же живые и напористые, как и все создания, фигурирующие в зоологических сборниках. Однако если лапидарии обычно довольствуются тем, что камни остаются камнями, то бестиарии, как правило, описывают огненные камни в антропоморфном ключе. Piroboli часто изображаются в виде человеческой пары, обнимающейся посреди пламени, — аллегорическое представление, в котором мало что остается от камня. Как правило, эти фигуры обнажены, но иногда камни в телесной форме бывают и одеты¹⁴. Поскольку люди также созданы из земли и воды, такие изображения имеют вполне понятный библейский смысл. Поскольку огонь является доступной аллегорией похоти, благочестивая христианская история, рассказанная камнем, почти что сама себя сочиняет¹⁵. В Абердинском бестиарии огненные камни очеловечены в виде обнаженных мужчины и женщины, которые держат камни и пристально смотрят друг на друга. Нарядные деревья наводят на мысль о саде — даже, может быть, об Эдеме. Обнявшись, пара сгорает в языках красного пламени (fol. 93v). Однако этот бестиарий уравновешивает свою манеру изображать камни. На следующей странице читателя встречает образ одинокого камня на вершине неподвижного зеленого холма (fol. 94r). Этот камень — адамас, алмаз, самый непроницаемый из материалов, его одиночество — упрек пылающей стадности его собратьев. На безмятежной вершине, удаленной от истории и времени, обитает абердинский адамас, равнодушный к человеческим отношениям и огненному будущему¹⁶.

John Ruppert, Berg IV, 2020 © Artsy, John Ruppert

Изображения огненных камней почти никогда не довольствуются оставлением камня в одиночестве, без каких-либо человеческих историй. Однако в бестиарии Лондона из Британской библиотеки (MS Harley 3244, fol. 60) есть удивительно неантропоморфное, ненарративное изображение. Огненно-красные, смешанные с оранжевым, эти пять камней сияют, словно угли на травянистом склоне горы. Они расположены на равном удалении друг от друга и невозмутимы в своем сиянии¹⁷. Огненные камни из манускрипта Харли мерцают витальностью, но еще не разгорелись до катаклизмического сюжета. Они трепещут от уплотненной энергии, пульсируют обещанием грандиозного взрыва — может быть, когда-нибудь; а пока это камни, непоколебимые в своей яркой материальности, безмятежные на этом зеленеющем склоне, — а не фигуры для человеческих историй о похоти и ее последствиях. Другие изображения lapides ignifevi не являются ни полностью человеческими, ни полностью литическими, что придает им ясную гибридность. В бестиарии, хранящемся в колледже Гонвилл-энд-Киз, огненные камни изображены как каменные цветки с человеческими лицами¹⁸. На монохромном фоне два темных камня с лепесткоподобными расширениями, обрамляющими лица в их серединах, кажутся движущимися друг к другу по космосу или небу. Замысловатые и выразительные лица этих камней выдают в одном из них мужчину, в другом — женщину. Каждый из них с тревогой смотрит на другого, в то время как пламя только-только начинает разгораться. Кажется, они чутко улавливают: что-то должно произойти, но не знают достаточно, чтобы отнестись к этому роковому пришествию с какой-либо эмоцией, кроме недоумения. Келли Робертсон утверждает, что гибридность человека и камня является неотъемлемой частью средневекового знакомства с каменной материей как в философии, так и в литературе. Она показывает, что камни в Средние века «были не просто пассивными объектами человеческого взгляда, но активными участниками формирования ментальной реальности самих воспринимающих», что наделяет камни «способностью организовывать людей, которые на них смотрят, основы-ваясь на том, что те видят, а не просто подчиняться человеческим желаниям»¹⁹. Некоторые бестиарии идут дальше, выводя каменную витальность в совершенно неожиданные области — на просторы, где рушатся простые предположения о том, что значит быть человеком или быть живым. Камень антропо-морфизируется не для того, чтобы стать более познаваемым, не для того, чтобы ассимилироваться с людьми, а для того, чтобы вырвать людей из привычного сужающего пространства, которое мешает осознать его непокорность, бросаемый им вызов, его «трансверсальность». Как дают понять каменные цветки в бестиарии колледжа Гонвилл-энд-Киз с удивленными человеческими лицами, выражающими недоумение по поводу начавшегося сгорания, камень пребывает в невероятно непостижимых пространствах, настолько чуждых, что сами огненные камни недоумевают по поводу наступления своего горючего будущего²⁰.

Помимо лапидариев и бестиариев, половые различия камней исследовались в алхимических и металловедческих текстах. Альберт Великий пишет, что в то время, как камни довольно нейтрально производят некоторые металлы внутри себя («как если бы вещество камней было, так сказать, местом, специ-ально подходящим для производства металлов»; Book of Minerals, 3.1.1), гендерная терминология должна быть использована для объяснения того, как металлы (классифицируемые, как и камни, как подмножество минералов) превращаются из одной формы в другую. Сера — отец металлов, обладающий masculus semen («мужским семенем»), которое может наложить отпечаток своей формы на менее активную материю. Ртуть (argentum vivum — «живое серебро») — это женская материя, аналог плодоносной менструальной жидкости, необходимой для формирования зародыша у животных. Благодаря сочетанию серы и ртути рождаются другие металлы²¹. Запускаемая влиянием небесных тел «минерализующая добродетель» (virtus lapidum generativa или vis mineralis, понятие, заимствованное Альбертом у персидского эрудита Авиценны) обозначает силу сухих и влажных подземных паров создавать камни и металлы. Металлы порождают другие металлы, пускай и через акт сексуального союза, в котором сера проникает своим семенем в зародышевую материю, которую дает ртуть. То, какой камень или минерал образуется, определяется астрологическим воздействием и природой места, в котором разворачивается этот генезис, — а это воздействие окружающей среды, в свою очередь, зависит от сил звезд и стихий. Поскольку «место их производства тоже является основополагающим» (1.1.6; см. также 1.1.7), каждый камень или металл, перенесенный в новую среду, несет с собой свою локальную экологию, неизменную и излучающую структуру. Камни, таким образом, скорее похожи на людей, а virtus — на версию геогуморализма. Как звезды и климат влияют, но не полностью определяют характер, воплощение и расу, так и звезды и место (экология в широком смысле: среда, простирающаяся до звезд и спускающаяся до стихий) влияют, но не полностью предопределяют желания и силы камней.

John Ruppert, Berg IX, 2020 © Artsy, John Ruppert

Альберт замечает, что камни образуются повсюду: «не в одном только элементе, но в нескольких, и не в одном только климате, но во всех». Будучи экологической эффузией²², они остаются зависимыми от места своего происхождения: «вдали от него они разрушаются и рассеиваются» (Book of Minerals, 1.1.7). Петрогенезис разворачивается еще и в разных временных масштабах. Река Гион производит новые камни за относительно короткий промежуток времени в 38 лет (1.1.7). Другие породы и драгоценные камни являются продуктами процессов, которые разворачиваются под землей столетиями. Некоторые камни появляются буквально в мгновение ока. Бартоломей, следуя идее Марбода о церавнии (ceraunius), громовом камне, описывает свою версию камней, которые падают с небес на землю: «Когда гремит страшный гром, огонь освещает воздух; когда облака разбиваются вместе, падает этот камень»²³. Как животные рождают мурлыкающее потомство, так и камни, самоцветы, металлы и земля растут каждый день, повсюду, и населяют мир. Половые различия среди камней поднимают возможность петрогенезиса через подлинное литическое размножение, секс камней. Теофраст никогда не говорит, что лингурий, как и его животный родич, может размножаться, но такая возможность подразумевается в истории, которую он рассказывает²⁴. В лапидарных преданиях иногда упоминаются камни с определенной гендерной принадлежностью, но обычно без объяснения причин существования диморфизма. У Плиния кианит, лазурь и карбункул имеют мужскую и женскую разновидности (Natural History, 37). Англо-нормандский лапидарий XIII века описывает мужской алмаз (diamaunt) как темный по цвету и происходящий из Индии, в то время как женская форма происходит из Аравии и более белая, цвета хрусталя²⁵. Бартоломей Английский пишет о персидском и индийском камне под названием эхит (echites), который можно найти в прибрежных скалах, — версия уже знакомого нам орлиного камня:

И он двойной, как говорит Исидор Севильский, мужской и женский. И в орлином гнезде всегда находят два: без этих камней орел не может вывести потомство. […] Мужской вид твердый и похож на камедь, называемую галла. Самец этот несколько горяч, а самка мягкая²⁶.

Бартоломей добавляет, что этот камень, как считаеnся, содержит внутри себя другой, «подобно женщине с ребенком». В книге Джона Мандевиля литические сексуальные различия, плодовитость и возможности существ доведены до предела: описываются алмазы, которые спариваются, размножаются, живут. Эти драгоценные камни родом из Индии, такие же оживленные и манящие, как амазонки, изгоняющие мужчин из своей среды, одноногие сциоподы, нудисты и убийцы и все остальные сказочные обитатели, составляющие компанию Мандевилю на страницах его книги²⁷. Алмазы, как нам говорят, бывают двух видов, мужские и женские. Эротическое влечение приводит драгоценные камни к союзу, но не обязательно в виде пар, и без зажигательно-нравоучительных последствий, сдерживающих огненные камни. Распутные в своем слиянии, алмазы совершают медленный литический коитус, который в течение своего соб-ственного геологического времени создает все более сверкающие и либидинозные камни; своего рода замедленная петрическая оргия:

Они растут вместе, мужские и женские. И питаются они росой вересковой, и зарождаются совместно, и рождают другие мелкие алмазы, что множатся и растут из года в год.

They groweth togodves, the maule and the femaule. And they beth noryshed with the dew of hevene, and they engendreth comunely [in common] and bryngeth forth other smale dyamaundes, that multeplieth and gvoweth all yeres²⁸.

John Ruppert, Berg IX, 2020 © Artsy, John Ruppert

Несмотря на гендерную принадлежность, эти любовные камни не вполне гетеронормативны. Их материальная «трансверсальность» особенно подчеркивается, поскольку алмазы тесно связаны с другими эпизодами в тексте, особенно со скоро встречающимися нудистами-коммунистами-каннибалами c острова Ламори. Подобно развратным самоцветам, ламорцы размножаются «сообща», не знают собственного потомства и тем не менее продолжают спариваться и размножаться без помех, представляя собой самодостаточное и счастливо процветающее сообщество. Ламорцы — высшее испытание для баснословной толерантности рассказчика к культурным различиям. Они бросали серьезный вызов тем, кто переводил, распространял и читал книгу Джона Мандевиля. Однако алмазы по форме и телу совсем не похожи на этих людей, пусть даже и разделяют некоторые их желания. Адамантиновая сексуальность — намек на то, что не-люди всех сортов вступают в плодотворные, даже любовные отношения друг с другом; что нечеловеческие объекты обладают богатым и живым существованием, которое разворачивается независимо от человеческого взгляда. Алмазы Мандевиля ведут себя так, словно они биологические сущности, порожденные каменными объятиями, питающиеся росой и время от времени становящиеся спутниками путешественника. Французская версия книги Джона Мандевиля — возможно, наиболее близкая к оригиналу — подчеркивает их интенсивную витальность:

[Алмазы] растут по несколько штук вместе, один маленький, другой большой, есть размером с фасолину, а есть с лесной орех, и все они квадратной формы, с естественными остриями сверху и снизу, без какой-либо обработки рукой человека. И они растут вместе, мужчина и женщина, и питаются росой с небес, и зачинают, и рождают, и делают своих маленьких детей рядом с собой, которые множатся и растут каждый год. Я не раз показывал, что если их держать немного на камне, не отделяя от корня, и часто мочить майской росой, то они заметно растут с каждым годом, а маленькие становятся совсем большими²⁹.

Со своими зачатиями, вынашиванием, кормлением и ростом эти бриллианты больше похожи на животных, чем на камни. «И они растут вместе, мужчина и женщина» (Et croissent ensemble male et femelle): эти слова позволяют живым драгоценным камням выглядеть так, будто они следуют Божьему предписанию, данному Адаму и Еве: «Плодитесь и размножайтесь» (Crescite et multiplicamini)³⁰. Это же библейское повеление убедило ламорцев в необходимости сексуальных излишеств. Мелкие алмазы даже названы petitz filz — «маленькие дети». Если после сбора урожая держать их во влажном состоянии, то это позволит крошечным камням продолжать расти; это самые что ни на есть настоящие минеральные организмы³¹. Трудно представить себе более тварное воплощение каменного. Бриллианты созревают, питаются, желают, размножаются. Требуя не больше, чем случайные капли росы, они предлагают себя в качестве особо ценного вида домашнего камня. Их живость делает их излучение сил и аффектов (virtus) еще более естественным, продолжением их одушевленных сил. Алмазы могут обезвредить яд, побороть кошмары, вселить смелость, помочь справедливости восторжествовать, рассеять иллюзии, отразить нападение диких животных и укрепить мир³². Они зачастую живее людей, которые их окружают. В то время как алмазы наполнены каменной тоской и тянутся друг к другу и к тем, кто их находит, жители Ормуза томятся голыми в бассейнах с водой, спасаясь от сильной индийской жары. Ормузцы обнаруживают, что интенсивность солнца — та же небесная энергия, что делает драгоценные камни живыми, — оказывает нежелательное воздействие на их «самопорождающиеся камни» (stones of gendrure):

И жара так горяча, что мужские яички свисают вдоль ног. И мужчины того племени подвязывают их обратно, и они помазывают их специальными маслами, иначе они не могли бы жить в той земле.

And hit is so hoot [hot] thev that mennys ballockys hongeth doun to her shankes. And men of that contvé byndeth hem full straytly uppe, and they do hem anoynte with oynementz y maked therfove, other elles myght they noght lyve in that lond (Book of John Mandeville, 1557–1559).

John Ruppert, Berg IX, 2020 © Artsy, John Ruppert

Алмазы лучше приспособлены к суровым условиям родной земли, чем люди, живущие с ними по соседству. Как хорошо знала средневековая лапидарная наука, камни оказывают неумолимое и неисчислимое воздействие. Посредством своих алмазных созданий Мандевиль ставит вопрос о том, следует ли отвергать камни как бесчувственную и бессильную материю, подспудно предполагая, что эти камни относятся к организмам, которые бороздят мир, размножаются, формируют отношения, желают — а быть может, даже и любят.

Несмотря на то что бриллианты расцветают в окружении себе подобных, они также ищут человеческой связи. При условии, что их носитель подобен алмазу по своим добродетелям, благодаря взаимности и кросс-онтологическому союзу их сила возрастает. Эти драгоценные камни исцеляют лунатизм (hit helith hym that is lunatyk; Book of John Mandeville, 1532), а англичане, по словам Мандевиля, рождаются под влиянием луны, что делает их врожденными странниками³³. Неявное родство алмазов и англичан делает самоцветы особенно близкими самому Мандевилю, английскому рыцарю, который судит о мире по меркам своей страны. Лунное притяжение, с которым связан драгоценный камень, напомнит о близости твердого алмаза к манящему адаманту. Мандевиль пишет о далеких морях, где в глубине таятся магнитные камни (roch of the adamaund, roches de aymant), увлекающие в водное небытие любое проплывающее над ними судно, которое становится жертвой притяжения камня к гвоздям, скрепляющим морские доски. Сама луна, согласно Бартоломею Английскому, — из адаманта. Как железо следует за «камнем-адамантом» (the stone adamaunt), так и море следует за луной, так и планеты влияют своей тягой на подлунную жизнь: «работа планет подобна магнетизму камня, адаманта и железа»³⁴. Эта земля, ее стихии, ее обитатели постоянно находятся в движении благодаря адамантовому притяжению тел, блуждающих по небу. Вспомним слова Исидора Севильского: «Мир состоит из неба и земли, моря и всех звезд. Он называется миром [mundus], потому что всегда находится в движении [motus], ибо нет покоя его стихиям»³⁵. Или осознание Альбертом Великим того, что каждый, казалось бы, неподвижный камень представляет собой поле битвы сил: его землистость и сгущенная водянистость тянут его в глубины земли, а кусочки воздуха и огня тянутся к небу, превращая кажущийся неподвижным кусок материи «в микрокосм согласия-в-раздоре, […] маленькое чудо равновесия между противоборствующими тенденциями стихий»³⁶.

Григорий Нисский³⁷ примерно так же писал о людях: «Материальная жизнь наших тел течет, […] если она когда-нибудь перестанет двигаться, то, несомненно, перестанет быть»³⁸.

Благодарим издательство АСТ и проект «Лёд» за любезно предоставленный препринт. Предзаказ на книгу открыт в магазине Пиотровский.

1. Grosz, Chaos, Territory, Avt, 63.
2. Ibid., 71, 62.
3. «Искусство позволяет материи стать выразительной, не просто удовлетворять, но и усиливать — резонировать и становиться чем-то большим, чем она сама» (ibid., 4). Более совместную модель создания памятников, в которой якобы безжизненные объекты, такие как камень, на самом деле формируют человеческую мысль и память как эпистемологические партнеры, см. в: Flusser and Bec, Vampyroteuthis Infernalis, 62–63.
4. Грош описывает этот процесс как «призыв к вниманию, это превращение собственного тела в зрелище» (Grosz, Chaos, Territory, Art, 66).
5. Benjamin, The Arcades Project, 8, 79.
6. Цит. по: Morton, «Queer Ecology», 273.
7. Др.-греч. σάρδιον. — Прим. пер.
8. Др.-греч. κύανος. — Прим. пер.
9. Здесь и далее перевод приведен по изданию: Теофраст. О камнях / Пер. А. А. Россиуса. Курсивом в скобках — латинизированные греческие названия, приводимые Дж. Дж. Коэном. — Прим. пер.
10. Никола Харрис пишет, что эти камни позже были идентифицированы как «aëtites или орлиные камни», предлагая, чтобы они могли быть геодами (Harris, «The Idea of Lapidary Medicine», 47), но Теофраст не предоставляет никакой информации, которая позволила бы сделать такую натурализацию. Плиний в своей «Естественной истории» говорит о Теофрасте только то, что греческий философ считал, что одни камни рождают другие («aliquos lapides qui pariant»; см.: Harris, «The Idea of Lapidary Medicine», 36).
11. Marbode of Rennes, De lapidibus, 493–495. Ср. с Бартоломеем Английским, который говорит, что цитирует Дамигерона («Диаскориды»), хотя в сохранившемся тексте Дамигерона нет записи о камне: «Pionites est lapis qui dicitur esse feminei sexus. Nam certo tempore concipit et parit cum simile lapidem et confert pregnantibus ut dicit Dyas (corides)» (De proprietatibus rerum, 16.79). См. De lapidibus Марбода в изд. Риддла: 113. В «Лапидарии Питерборо» в качестве предпоследней записи приводится proinces, который описывается как «камень женского рода, как это водится, ибо в какой-то момент он скрывает и берет такой камень». См.: Evans and Serjeantson, English Medieval Lapidaries, 118.
12. Цитата взята из комментария Риддла к его изданию Марбода (Marbode of Rennes, De lapidibus, 72), однако Уайкофф делает то же самое замечание в своем издании Альберта Великого (Book of Minerals 2.2.14), как и Никола Харрис (Harris, «The Idea of Lapidary Medicine», 47).
13. Physiologus, trans. Curley, 6.
14. Хороший пример огненных камней в виде одетой пары см.: Cambridge, St. John’s College, MS A.15, fol. 103v.
15. Келли Робертсон остроумно замечает: «Эти антропоморфизирующие рассказы об огненных камнях наводят на мысль о мире природы, мотивированном вполне узнаваемыми человеческими желаниями и поведением. Привычка морализировать камни таким образом, кажется, сводит неодушевленный объект к экрану, на который проецируется человек в зернистой, но узнаваемой форме» (Robertson, «Exemplary Rocks», 93). Робертсон возражает против такого редукционистского прочтения (камни — это нечто большее, чем люди в «петрической тяге»), указывая на то, что «этот аллегоризированный мир — мир взаимного, а не однонаправленного влияния» (Ibid., 94): и камни, и люди меняются в результате близости и отношений.
16. Хотя адамас полностью принадлежит к традиции «Физиолога», от которой ведет свое происхождение Абердинский бестиарий, он также является переходом к по-следующему лапидарию. Качество пергамента на этом этапе меняется, и, возможно, «портрет» адамаса остался незаконченным.
17. Дебра Хассиг описывает мирную иллюстрацию как почти пейзажный портрет: Hassing, Medieval Bestiaries, 117. Иллюстрация воспроизведена в ее книге как рис. 120.
18. Cambridge, Gonville and Caius College, MS 384/604, fol. 174. Хассиг описывает иллюстрацию как передающую «несколько расстроенные белые лица мужчины и женщины, каждый из которых помещен в центр темно-коричневого, похожего на цветок камня с оранжевым пламенем, исходящим со всех сторон», иллюстрацию, которая разделяет камни по полу, не «жертвуя их скалистостью» (Hassing, Medieval Bestiaries, 117). Я не смог получить разрешение на воспроизведение этого изображения.
19. Robertson, «Exemplary Rocks», 106.
20. Некоторые мои размышления здесь навеяны захватывающим анализом Пегги Маккракен проблем растительной идентичности (как «бытия и разделения») в «Романе об Александре» (Roman d’Alexandre); см.: McCracken, «The Floral and the Human»
21. См.: Albertus Magnus, Book of Minerals, 4.2. Валери Аллен доходчиво объясняет эманативный принцип: Allen, «Mineral Virtue», 132–133. Камни для Альберта — идеальные «утробы» для зарождения металлов, концентрирующие земные выдохи, которые составляют их основу. См. также: Durling, Martinez, Time and the Crystal; авторы пишут: «Поразительным в теории Альберта является проекция на космический масштаб принципов полового размножения, при этом влияние небес параллельно излиянию семени в лоно земли. По сути, это версия древнего мифа о hieròs gamós, браке неба и земли. На другом уровне она интересна как попытка разработать теорию, которая придаст определенную автономию земному процессу, мыслимому как инициированный первыми причинами, но в некотором смысле протекающему самостоятельно» (Durling and Martinez, Time and the Crystal, 41).
22. Эффузия — процесс вытекания жидкости, газа или других веществ из замкнутого пространства через небольшое отверстие. — М. Н.
23. «whanne it þondreþ horriblich þe fire eire liȝteneþ; whan clowdes smyten togyderes þis stone falleþ» (Bartholomaeus Anglicus, On the Properties of Things, 16.31).
24. Как отмечает Стивен А. Уолтон (Walton, «Theophrastus on Lyngurium»,365), половые различия между камнями возникли не у Теофраста, поскольку на эти явления указывают вавилонские и египетские источники. Однако Теофраст — это те врата, через которые эта идея попала к римским авторам, а затем и к средневековым.
25. Штудер и Эванс публикуют этот текст как «Второй англо-нормандский прозаический лапидарий», где алмаз описывается как «culur de cristal» (Studer, Evans, Anglo-Norman Lapidaries, 119).
26. «And it is double, as Isider seiþ, male and female. And always tweyne ben yfounde in þe egles nest: and þe egle may nought breede wiþoute þese stones… Pe male þerof is hard and is liche to a gomme þat is ycleped galle. And þis male is somdel blasynge, and the female is neisshe» (Bartholomaeus Anglicus, On the Properties of Things, 16.38).
27. Индия была фактически единственным источником алмазов на Западе до их открытия в Бразилии в 1730 году. См.: Levinson, «Diamond Sources and Their Discovery», 73.
28. Из Mandeville, Defective Version, 61. Этот рассказ — значительно усиленное размышление об алмазах из Speculum Naturale Винсента из Бове (8.40), который пишет о жемчуге, рождающемся в процессе беремен-ности («quanto muliev foetum gestat in utevo suo»; 8.107). Мандевиль был популярным проводником, благодаря которому любовные алмазы проникли в более широкие средневековые знания; ни один писатель не предлагает ничего похожего на его видение литического деторождения.
29. Я цитирую по полному жизни переводу Иэна Маклеода Хиггинса (Higgins, 99). На французском языке см.: Mandeville, Le Livre des merveilles du monde, 306.
30. Латинская заповедь из Книги Бытия будет процитирована вскоре после этого эпизода на острове Ламори: Mandeville, Le Livre des merveilles du monde, 332.
31. «Qe multiplient et engroisent touz les aunz»; «ils croistent touz les aunz visiblement, et ly petitz deviegnent bien grantz» (ibid., 306).
32. Многие из этих характеристик алмаза взяты из записи Плиния Старшего об адамасе (Natural History, 37.15). Плиний называл адамас «самым высоко ценимым из человеческих вещей».
33. О лунной ориентации англичан, как и об английскости Мандевиля в целом, см.: Akbari, Idols in the East, 37, 53, 64.
34. «…þe worchinges of þe planetis is liche to þat ston magnas [lapidi magneti], adamaunt, & to iren». Джон Тревиза, цитируется по Middle English Dictionary, «adama (u) nt» 2.
35. Isidore of Seville, Etymologies, 3.29. Роберт Бартлетт цитирует и переводит этот отрывок, чтобы проиллюстрировать средневековую идею о том, что четыре составных элемента космоса (земля, воздух, огонь, вода) всегда находятся в движении, представляя собой неугомонную machina mundi: Bartlett, The Natural and the Supernatural in the Middle Ages, 38.
36. Я цитирую меткое описание Валери Аллен, данное аристотелевскому вопросу у Альберта Великого: Allen, «Mineral Virtue», 129–130.
37. Григорий Нисский — христианский богослов и епископ IV века, один из Отцов Церкви. Брат Василия Великого, сыграл ключевую роль в формировании доктрины Троицы и христианской мистики. — Прим. ред.
38. Gregory of Nyssa, De opificio hominis, 13.1; PG 44.165A. Мэри Каррутерс цитирует этот отрывок в книге «Опыт красоты в Средние века» (Carrruthers, The Experience of Beauty in the Middle Ages) и связывает его с фундаментальной текучестью всей сотворенной материи и с пористым, гуморальным составом тела (32–33).