Самым масштабным событием нынешнего Зальцбургского фестиваля стала опера Оливье Мессиана (1908–1992) «Святой Франциск Ассизский». Исполинскую мистерию, один из самых больших и самых сложных сценических опусов ХХ века, поставили на сцене Скального манежа знаменитый режиссер Ромео Кастеллуччи и дирижер Максим Паскаль. Событие, приуроченное к 800-летию со дня смерти популярнейшего святого в истории христианства, оценил Сергей Ходнев.

В 1992 году, когда «Франциска» поставили в Зальцбурге впервые, публика передралась от противоречивости впечатлений, как на «Весне священной» в 1913-м. Нравы, очевидно, смягчились: в 2026 году оперу, шедшую при аншлагах, приняли безоговорочно. Хотя и партитура Мессиана, и теперешняя постановка Ромео Кастеллуччи требуют от слушателя недюжинной концентрации, граничащей с ритуальным переживанием. Начиная с хронометража: с учетом двух огромных антрактов представление растягивается на добрые шесть с половиной часов.

Ошарашивающий спектакль Кастеллуччи местами невероятно человечен — как в сцене с прокаженным: статный тенор Шон Паниккар поет Прокаженного, стоя в сторонке в белых ризах, но Франциск в это время смиренно и заботливо обмывает немощное старческое тело актера-«дублера». Местами почтительно агиографичен: Кастеллуччи ввел в спектакль две безмолвные сцены, которые отсутствуют в опере, но есть в житии. В самом начале Франциск порывает с семьей и со светским прошлым, сбрасывая одежду как символ прежней жизни, а в середине спектакля мимолетно возникает эпизод с волком из Губбио (не мог же Кастеллуччи пройти мимо возможности вывести на сцену живого волка).

А еще перенасыщен, как всегда, отсылками к искусству старому и новому. И густо, от души прошпигован символами — от заумных до самых базовых: вода, огонь, кровь, хлеб, глина, черная грязь.

Наверно, нет другого режиссера, который так виртуозно умел бы играть со зрителем в викторину, побуждая его с азартом подбирать объяснения всем этим сценическим ребусам, исходя из собственного культурного бэкграунда.

Вот в первом акте на сцену выкатывают современные электропечи и добросовестно пекут в них хлеб. Странно? Странно. Но Франциск в этот момент надевает священническое облачение, и все происходящее, соответственно, начинает выглядеть намеком на евхаристию, а судьбоносное лобзание с прокаженным возникает примерно там, где в мессе должен быть «поцелуй мира». Или вот во втором акте на сцене два гончара чин чином лепят глиняные кувшины. Загадочно? Загадочно. Но в это время Ангел, явившийся в францискову обитель, заводит с монахами разговор о предопределении. А в Послании к Римлянам, откуда тезисы этой ученой беседы черпал Мессиан (либретто композитор писал сам), на видном месте возникает именно образ гончара: «Не властен ли горшечник над глиною?»

Конечно, это разгадывание кроссвордов уравновешено огромной, горделивой художественной интуицией. Это гораздо более удачный зальцбургский спектакль Кастеллуччи, чем «Дон Жуан» или «De temporum fine comoedia»,— на уровне его дебютной «Саломеи» 2018 года. Но ворожить в многочасовом мессиановском действе так, как тогда в энергичной одноактовой «Саломее», режиссеру все-таки трудно, и местами действие проседает. Как, например, в сцене проповеди птицам в конце второго акта (а это самый заветный эпизод для композитора, профессионально изучавшего птиц и на мелодике птичьих голосов построившего изрядную часть партитуры). Ее статичность мало красит то, что по ее окончании на сцену падают десятками птичьи трупики. Над которыми, правда, расхаживает живой павлин (символ бессмертия, напоминает внутренняя «объяснялка»).

Или как в финале. Нагое тело умершего Франциска жалко валяется (тут не подберешь иного слова) на одном краю сцены, на другом угрюмо топчутся живые овцы. И все.

После многочасового священно-театрального искуса, когда тебя как будто бы все готовят и готовят к какому-то торжественному рубежному опыту, этого для финальной точки разочаровывающе мало.

Музыка меж тем вес берет: мегасостав Венских филармоников (с участием десятков ударных и неземного «протосинтезатора» —- «волн Мартено») и поющий откуда-то свыше исполинский хор выдают такую экстатическую мощь, которая не поддается никакой деконструкции. Харизма и вокальная выдержка канадского баритона Филиппа Слая (Франциск), не покидающего сцену ни на минуту, барочная выделка французского сопрано Лоран Олива (Ангел), и особенно труд дирижера Максима Паскаля, перерастающий физическую изнурительность,— это то, без чего трудно вообразить этот амбициознейший зальцбургский «гран-прожект». Фестиваль больших имен все-таки может быть и фестивалем просто больших музыкантов.