Театр может быть самоокупаемым без государственных дотаций, считает продюсер и директор агентства «Арт-Партнер», лауреат премии «Хрустальная Турандот» в номинации «За создание уникального негосударственного театра» Леонид Роберман. А для того чтобы к тебе шли зрители, не нужно здание, важен исключительный репертуар. В эксклюзивном интервью «Известиям» он рассказал, почему гордится, когда к нему приходят спекулянты, кто должен разобраться с высокими ценами на билеты в государственных театрах и зачем во время репетиций «Мастера и Маргариты» вызывали экстрасенсов.

— 25 сентября вы выпускаете спектакль «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. И снова звездный состав — мхатовцы Игорь Верник, Андрей Максимов, Мария Карпова, актриса МТЮЗа Виктория Верберг. Это сложный, многонаселенный и коварный материал. Кто к кому пришел с этим текстом?

— Я думаю, это Михаил Булгаков пришел ко мне и к Петру Шерешевскому. Для Булгакова мало быть просто профессионалом. Для Булгакова нужно быть личностью, иметь свой мир. И неважно, что будущий спектакль не во всем будет совпадать с миром и языком писателя. Но важно, чтобы режиссер обладал собственным театральным взглядом. Таких творцов в России сейчас всего три–пять человек. Да и всегда их было не очень много. Но сейчас тем более. И Шерешевский как раз входит в их число.

— Сколько времени вам понадобилось для того, чтобы встать на ноги?

— Год, чтобы собрать проект. Причем в нем занято всего четыре актера. И этот год понадобился, чтобы их найти. Нам было очень сложно подбирать артистов. Они не хотели идти. Понимаете, Булгаков чем-то опасен, непредсказуем, чреват. Актеры его боятся. Я сейчас совершенно точно могу вам об этом сказать: Булгаков для артистов пострашнее Гамлета.

Казалось бы, какая актриса не мечтает сыграть Маргариту? Мечтают все, отваживаются — единицы. И совсем не те, о которых ты изначально думаешь: вот они-то уж точно сделают это здорово. Но кроме романа, в спектакль частично войдут сцены из жизни самого Булгакова, его жены Елены Сергеевны, письма писателя.

— Очень много легенд в театральном мире связано с Булгаковым. То декорации падают, то что-нибудь горит, то кто-нибудь что-нибудь ломает. А вы суеверный человек?

— Очень. У нас тоже разбилось зеркало. Это плохая примета. Артисты жутко испугались. Мы стали сразу же звонить каким-то людям, бабкам, экстрасенсам, чтобы правильно устранить последствия. Первое, что нужно сделать, — собрать все осколки и вынести их. Далеко-далеко, подальше от того места, где это произошло. А дальше — еще целый обряд. Но вам это не надо знать, потому что у вас оно не разобьется.

— Частные театры — это такая отдельная, немного обособленная область. На них в большей степени влияют политические и экономические всплески. Как сейчас выглядит индустрия?

— Театр — это не стены. Театр — это дух. То электричество, которое возникает между зрителем и актером. Вот если это есть, то есть и театр. И зритель будет. А если нет, то никакие государственные дотации ему не помогут, и никакие деньги не спасут. И основная проблема, мне кажется, вообще не в сегодняшнем сложном материальном положении театров. Нет, это отсутствие во главе театра тех самых лидеров, художников, у которых есть своя программа и которые способны вести за собой людей.

— Об этом очень много говорят: что не выросло еще то поколение или, не знаю, ему не дают расти.

— Оно не может вырасти. Его нужно вырастить. Вот это тот случай, когда просто ожидать бессмысленно, бесполезно. Оно не случится.

— А кто должен их вырастить? Или как они должны развиваться?

— Должен снова появиться такой человек, как Станиславский, который опять возьмет и создаст систему. Константин Сергеевич — великий не потому, что создал систему работы актера над собой, а потому, что создал систему театрального образования и работы театра. В этом его величие. Мы вплоть до 1990 года пользовались плодами его усилий. Благодаря Константину Станиславскому в свое время появились и Георгий Товстоногов, и Анатолий Эфрос, и Марк Захаров, и Андрей Гончаров, и Петр Фоменко.

— Вы упомянули, что театр — это дух, а не стены. Почему за столько лет у вас не появилось своего дома?

— Наверное, я не очень этого хотел. Да. Если бы хотел, то они бы появились. Значит, они мне были не нужны, значит, было что-то более важное. Более важным был вот тот самый репертуар. И сейчас у меня работают лучшие режиссеры. Они работают с лучшими артистами. И у меня лучший репертуар и лучшая команда, которая обеспечивает работу полного цикла.

— Часто говорят, что на спектакли надо находить деньги. Вы же утверждаете — их надо зарабатывать. Как зарабатывать на театре?

— А как ты их будешь находить? Я придерживаюсь такого принципа: если идея ценная, то деньги появятся. А если мертвая — что ты ни делай, ничего не выйдет.

— Для вас театр — это всё-таки бизнес или творчество?

— Если я скажу, что бизнес, то буду нехорошо выглядеть. Для меня театр — это прекрасная возможность получать удовольствие.

— Вы будто лукавите.

— Бог мне дал эту возможность, а она еще приносит мне деньги.

— А если бы вас позвали, например, антикризисным менеджером в театры, которые не умеют зарабатывать деньги, вы бы смогли помочь им наладить работу?

— Конечно, смог бы. Я бы пришел, всех выгнал, набрал другую труппу, пригласил бы хороших режиссеров, и мы бы сделали спектакли, которые привлекали бы зрителя. И там были бы очень высокие цены, а у людей, которые работают в этом театре, — высокие зарплаты. Я убежден, что театр может быть самоокупаемым.

— Очень часто государственные театры говорят, что им не хватает бюджета. А в некоторых театрах введены такие добровольные пожертвования. Вот вы к этому как относитесь?

— Я не знаю. Кто-то и правда не умеет, а другой известный вам театр ставит цены по 50 тыс. рублей на билет, и они продаются. Значит, всё-таки умеют. Значит, другие должны у них учиться.

— Как вы относитесь к такой ценовой политике?

— Когда это касается государственного театра, отношусь плохо. Потому что театр — это инструмент воспитания. Он несет социальную нагрузку и должен быть общедоступным. Театр — это не поход в ресторан. Это то, что необходимо. В свое время Бернард Шоу сказал, что уровень развития государства определяется его отношением к театру. Это совершенно точно.

— Одна из причин, по которой вводят такие цены, — борьба со спекулянтами. Как вы считаете, можно ли с ними таким образом бороться?

— Послушайте, надо создавать хорошие спектакли — это основное. И вот силы нужно бросать на это, а не на борьбу со спекулянтами. И спекулянты — это показатель того, что у тебя в театре действительно случилось что-то хорошее. Они же не всюду приходят, а только туда, где можно заработать. Это работает куда лучше, чем положительная или критическая статья в газете.

— А как быть зрителям?

— Это не ко мне вопрос. Это вопрос к Министерству культуры, Департаменту культуры. Они должны решать. Что я им буду советовать? Там мудрые люди сидят.

— На ваши спектакли спекулянты приходят?

— У меня был спектакль «Искушение», в котором играли Сергей Безруков, Борис Щербаков и Любовь Полищук. Туда приходили спекулянты. Я горжусь этим.

— Само слово «антреприза» и сегодня используется в негативном ключе. А вас это не оскорбляет?

— Я всегда к нему хорошо относился. Антреприза — это форма существования. Театр — это просто форма, когда антрепренер набирал труппу, ставил спектакли, играл, ездил по стране. Более того, именно с антрепризы Станиславский набрал труппу Художественного театра. Но меня не волнует, что кто-то на трех стульях сколачивает спектакли. Это ничем не отличается от государственных театров. Просто есть плохие спектакли и хорошие. Плохие театры и хорошие.

Моя проблема, к сожалению, в другом. Мне почти некому заплатить деньги. Нет режиссеров. Они были, а сейчас их нет. Осталось всего несколько человек, которых я готов пригласить, заплатить им и не спрашивать: «Что вы будете делать?» Приходи, делай что хочешь.

— Можете назвать эти фамилии?

— Мне интересно с Петром Шерешевским, с Антоном Федоровым, Данилой Чащиным и Татьяной Тарасовой. Сейчас они и будут ставить у меня спектакли.

— Недавно режиссер Юрий Квятковский заявил, что написал пьесу совместно с искусственным интеллектом. Как вы относитесь к такому внедрению технологий?

— Мы пока не видели спектакль и не читали пьесу. Но мне это совершенно не любопытно. Думаю, театр — это последнее место, куда должен прийти искусственный интеллект.

— Совсем недавно вы отметили 70-летие, а вашей театральной компании исполняется 30 лет. Вместе вам 100 лет. Вы довольны собой?

— Соточка в России — это тот самый размер, который нужен. 50 — мало, 150 — много, а вот 100 — самый раз. Я доволен, но я не счастлив.

— Почему?

— Потому что довольство — это все-таки некое физиологическое состояние. Счастье — понятие духовное.

— А чего вам не хватает для счастья?

— Мне не хватает того самого спектакля, которым я бы гордился. Того самого, ради которого я затеял свое дело.

— Неужели вы до сих пор его не выпустили?

— Нет. Ощущение, что это были такие подходы, пристрелки, разминка, подготовка. А основная штанга, как у тяжелоатлетов, еще впереди.

— Вы понимаете, что за материал это должен быть? Кто должен его ставить?

— А я думаю, что это не связано с материалом. Это должно быть некое человеческое высказывание. Спектакль, который можно было бы назвать поступком.

— Вы еще не встретили того человека, который смог бы это высказывание выразить?

— Нет, я думаю, просто еще не готов к встрече с человеком, который мог бы такое поставить. Но верю, что это обязательно произойдет.