Трудно быть, не казаться, человеком. Где уж там богом.

Стругацким неизменно пеняют, из года в год всё более, за то, что, мол, не сумели создать внятный образ будущего. С продуманной экономикой, социальной инженерией и общественным укладом мира Полудня. И хочется проорать: «Окститесь, братья и сёстры!.. К зеркалу все!»

Как там касаемо святости у АиБ в ТББ? Верую, аббревиатурами в деле таком никого не испугать. Так как там?

«Когда Румата миновал могилу святого Мики — седьмую по счёту и последнюю на этой дороге, — было уже совсем темно...» — вот прямо как сейчас. Окрест. И в душах наших. Святость мнимая очень давно подменила святость истинную, а что касаемо разумности человека разумного, так ипостась сия во многом и вовсе покинула человечество.

Экономика... Общественный уклад... Сама мысль о возможной проекции Будущего — она же разбивается о мол распродаж, глубоко вдающийся в сознание наше. Потребление. Истинный бог дня сегодняшнего. И мы, мелко мельтешащие вокруг адского алтаря его, божки. Божочки. Божечки мои...

Все Стругацкие, весь их единый, неразрывный текст суть есть вопль: «Остановитесь! Вы же люди!» По внешним описаниям — да. По внутренней сути... Ну весьма условно и очень себе такое... Из века в век. Да хоть бы и по сегодня. 

«Выдумают, надо же!.. Мир круглый! По мне, хоть квадратный, а умов не мути!..», «От грамоты, от грамоты всё идёт, братья! Не в деньгах, мол, счастье, мужик, мол, тоже человек, дальше — больше, оскорбительные стишки, а там и бунт...», «Всех их на кол, братья!.. Я бы делал что? Я бы прямо спрашивал: грамотный? На кол тебя! Стишки пишешь? На кол!», «Бина, пышка, ещё три кружечки и порцию тушёного кролика!»

Это мы, если что, те самые люди. Что и возомнили себя богами. Чёрных пятниц.

Ничего нельзя построить, никакой утопизм-коммунизм, никакие кущи райские насадить невозможно до тех пор, пока... Пока скотство владеет безраздельно — и малыми, и всесильными мира сего.

Дон Румата Эсторский, дон Кондор, дон Гуг. Сплошь благородные, земные доны. И у каждого в душе абсолютный шторм. И каждый исключительно по-своему понимает справедливости меру. Всё чаще она полна кровью виновных жертв. Но есть ли, бывают ли среди нас безвинные?

В «Далёкой Радуге», страшной до дрожи ледяной, Стругацкие, стремясь всеми силами разделаться с дядей Лёней Горбовским (убил главного, убил всех), дабы положить конец описанию несбыточного мира Полудня, того дядю Лёню не убивают. Не убивают, и всё тут. И так прямо об этом и пишут, возвращая его к жизни в новых своих книгах. Неотступно тот мир благоденствия и проклиная, и боготворя.

Горбовский...

Капитан десантного сигма-Д-звездолёта «Тариэль-Второй».

Как ты его убьёшь, когда и если, и глазом не моргнув, мускулом лица не дрогнув, с улыбкой доброй и беспечной платит он за ошибку поиска истины — жизнью своей и жизнями всех тех, кто дал жизнь детству Далёкой Радуги. Нет спасения. Нет и, казалось бы, выбора. Но есть один звездолёт и сотня с лихом детей. И по приказу Горбовского именно они окажутся на орбите. Спасёнными. 

Взрослым же — удел взрослых. Жизнь познавшие даруют эстафету познания...

«Горбовский пересёк рубку и вышел в грузовой отсек. Ему стало жутко. Здесь, в длинном и узком помещении, слабо освещённом двумя газосветными лампами, стояли, плотно прижавшись друг к другу, мальчики и девочки — школьники, от первоклассников до старших классов. Они стояли молча, почти не шевелясь, только переступая с ноги на ногу, и смотрели в распахнутый люк, где виднелось голубое небо...»

Горбовский — напомним самим себе, капитан корабля — остался на Далёкой Радуге. Ибо всё имеет в этом мире цену. Лишь достоинство человеческое не имеет той цены...

Обретя его, обретём и образ возможного будущего.

И ни секундой раньше.

Как бы мы того ни хотели.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.