В зоне СВО в бесчисленных полях и лесопосадках месяцами лежат останки российских и украинских солдат. Их опасно эвакуировать из-за угрозы дронов, поэтому к моменту прекращения огня многие тела будет крайне сложно опознать. Спецкорреспондент “Ъ” Александр Черных поговорил с судебно-медицинским экспертом о том, как ведется эта работа, и узнал, что установить личность неизвестных пытаются по татуировкам, отпечаткам пальцев, выделенной из костей ДНК и даже по фотографии прикуса. К сожалению, поиск и опознание останков военных может занять десятилетия — и многие семьи никогда не получат ответа о судьбе близких.

В апреле 2025 года фотокорреспондент “Ъ” Анатолий Жданов снимал работы по расчистке «Азовстали» — знаменитого мариупольского комбината. В начале СВО здесь шли ожесточенные бои: силы Народной милиции ДНР и ВС РФ штурмовали город, удерживаемый ВСУ. Советский завод стал настоящей крепостью, где рвались снаряды и погибали люди — матерящиеся на одном языке, молящиеся одному Богу, но с разными флагами на шевронах. Три года спустя об этих боях напоминал буквально каждый метр территории комбината. Анатолий снимал мертвые окна выгоревших цехов, ржавые гильзы и осколки снарядов, сгнившие обрывки камуфляжной формы на колючей проволоке… а потом увидел насаженный на ветку человеческий череп. Мутно-белая кость, три черных провала на месте глаз и носа, а над ними четвертый — дыра от осколка. Истинный символ любой войны.

«Я сфотографировал этот череп, потом показал его сотрудникам Следственного комитета, наблюдавшим за работами на заводе. Они наверняка забрали его на какие-нибудь экспертизы,— вспоминает Анатолий.— Но меня эта история так и не отпустила. Иногда я смотрю на фотографию и думаю — кем был этот человек? Знают ли его родные, что он погиб? Или еще надеются увидеть его живым?»

Неопознанные останки — пожалуй, одна из самых тяжелых тем любого военного конфликта. Каждая война когда-нибудь заканчивается. Но для людей, чьи близкие пропали без вести, она будет продолжаться годы и годы. «Родители могут десятилетиями ничего не менять в комнате пропавшего на войне сына. Некоторые женщины, чьи мужья исчезли, не разрешают себе повторно выходить замуж,— говорит пресс-секретарь Международного Комитета Красного Креста (МККК) Галина Бальзамова.— В одном доме в Южной Осетии на террасе уже лет двадцать на крыльце стоят резиновые сапоги. Их хозяин ушел на войну, пропал там — и его семья не позволяет их оттуда убрать. Они ждут, что он однажды вернется домой».

«Такие семьи живут в мучительном неведении,— добавляет заместитель координатора по предоставлению защиты населению МККК Вильгельм Одд.— Когда ты не знаешь, что произошло с близким человеком, то бесконечно задаешь себе тяжелые вопросы: "А вдруг он все еще жив? А если он погиб, то где его тело? Что я могу для него сделать? А вдруг я делаю недостаточно?" Этот внутренний монолог не прекращается и не дает человеку отпустить утрату, чтобы попробовать жить дальше. По-хорошему, после каждой войны нужна целая армия психологов, чтобы сопровождать семьи, затронутые этой войной».

Проблема неопознанных останков и пропавших без вести крайне актуальна для российско-украинского конфликта. Развитие БПЛА привело к тому, что бойцы двигаются сверхмалыми группами и могут погибнуть буквально где-то в поле, без свидетелей. Но даже из окопов, блиндажей и лесополос забрать тела часто не представляется возможным — все из-за тех же дронов. «Есть позиции, которые больше года штурмовали каждый день. Представляете, сколько там ребят лежит до сих пор… Идешь по такой посадке — и в листве много истлевших тел. А вытаскивать их сейчас очень опасно — небо "грязное". У меня у самого уже два ранения на таких эвакуациях,— говорит руководитель волонтерской группы "БЧ-3" Николай Гаврилов с позывным Ремарк.— Конечно, после войны многих найдут. Но далеко не всех уже опознают. Мирные нам рассказывают: вышли из подвала воды набрать — увидели на дороге мертвого солдатика. Ну, прикопали как могли… Какой у него был позывной, откуда он пришел, как погиб — уже не узнать. Бывает и так, что тела просто не остается — человек сгорел до пепла. А если прямое попадание снаряда или сразу несколько FPV-дронов — от тела остаются несколько фрагментов. А ведь этих людей ждут дома. И их семьи вопреки всему надеются, что они живы».

Опознать останки, обнаруженные в зоне боевых действий, вполне реально, говорит судебно-медицинский эксперт региональной делегации МККК, кандидат медицинских наук Алексей Абрамов. Здесь все зависит от сохранности тела. Если человек погиб недавно и лицо не повреждено, то возможно прямое опознание родными. Но есть и другие варианты. «Сейчас у нас эра татуировок, причем они бывают очень сложные, индивидуальные,— напоминает эксперт.— А когда на теле сразу несколько изображений, то их сочетание уникальнее, чем код ДНК. И если у нас есть прижизненная фотография татуировки, посмертная фотография и родственники ее уверенно опознают — то, в принципе, сомнений о личности может уже не быть». Если у семьи нет фото татуировок, можно опросить друзей — возможно, они компанией отдыхали на пляже и изображение попало в кадр. Помочь могут другие индивидуальные особенности и особые приметы: рост, размер обуви, шрамы, медицинские пластины и импланты. Конечно, учитываются и найденные рядом с телом личные вещи, но здесь уже возможны ошибки: например, человек в спешке накинул чужую куртку.

Часто тела опознают по отпечаткам пальцев. «Это самый быстрый и дешевый метод идентификации, который отличается высокой надежностью,— говорит господин Абрамов.— Причем нам не нужны посмертные отпечатки всех десяти пальцев — достаточно двух-трех, а в каких-то случаях и одного». Единственная проблема этого метода — неполнота дактилоскопической базы. Закон, обязывающий контрактников сдавать отпечатки пальцев при зачислении в ВС РФ, был принят только в 2023 году — и какая-то часть военнослужащих может быть не охвачена этой процедурой.

Если мягкие ткани тела разрушились, то отпечатки снять уже не удастся. «Тут на помощь приходит стоматология,— говорит эксперт.— Одного-двух рентгеновских снимков челюсти может быть достаточно для надежной идентификации». За границей этот способ используется очень активно, а вот в России пока в меньшей степени. Проблема здесь в разрозненности медицинских баз данных множества стоматологических клиник. Поэтому родственникам надо найти дома любые документы, касающиеся лечения зубов пропавшего человека. Тогда следственные органы смогут установить нужное медучреждение и запросить там снимки.

Следующий вариант — ДНК-идентификация останков. «Прижизненный образец ДНК человека сравнивается с посмертным образцом. Вот, собственно, и все,— рассказывает эксперт.— Сейчас это довольно рутинный метод, причем достаточно дешевый». Для ДНК-анализа лучше всего подходят мягкие ткани тела — чаще всего используется буккальный эпителий, то есть клетки слизистой внутренней поверхности щек. Теоретически же можно попробовать использовать любые ткани с сохранными клетками организма. Проблемы начинаются, когда давность наступления смерти исчисляется несколькими месяцами и даже неделями. В этом случае специалисты могут взять анализ из пульпы зуба, где проходят сосуд и нерв. «Для исследования подходит любой нормальный зуб без кариозных изменений и стоматологических вмешательств. Больше чем в 90% случаев из него удается выделить ДНК,— говорит эксперт.— Этот способ работает даже в археологических исследованиях, когда давность наступления смерти свыше 100 лет». Получается, что обнаруженный Анатолием Ждановым на «Азовстали» череп теоретически еще можно опознать.

Третий по степени надежности потенциальный источник ДНК — человеческие кости. «Там проходят капилляры и нервы, присутствуют постоянно обновляющиеся клетки,— объясняет врач.— Внутри кости они "законсервированы" и защищены от действия внешней среды. Поэтому образец ДНК удается выделить спустя десятилетия и даже столетия после наступления смерти».

Процесс идентификации сильно усложняется из-за специфики боевых действий: тела часто повреждены огнем, реже — водой. «Воздействие воды, особенно соленой, бывает чрезвычайно агрессивным. А в болотистой местности может произойти торфяное дубление тела либо перерождение мягких тканей в жировоск,— рассказывает эксперт.— Обе эти ситуации негативно влияют на способность выделять ДНК. Но в отдельных случаях, если лаборатория на этом специализируется, можно добиться успеха. В моей практике удавалось получить ДНК из костей, которые находились в воде десятилетиями».

С воздействием огня все намного сложнее. «Если кости претерпели изменения в виде черного, серого либо белого каления, то вся органика там полностью выгорает. Оттуда ничего выделить невозможно,— говорит Алексей Абрамов.— Но до этого момента шанс сохраняется. Когда тело испытывает воздействие высоких температур, то вода в мягких тканях испаряется. Этот процесс экранирует подлежащие кости и содержащуюся там ДНК».

Предположим, что ДНК успешно выделена из останков — теперь ее надо сравнить с ДНК пропавшего человека. Но где взять прижизненный образец? Только в 2026 году был принят закон о геномной регистрации военнослужащих-контрактников, членов добровольческих формирований и сотрудников силовых структур, участвующих в боевых действиях. Очевидно, что в этой государственной базе нет образцов ДНК всех участников СВО.

«Если пропавший человек не сдавал прижизненные образцы ДНК, то его родственники могут попробовать найти их дома,— говорит Алексей Абрамов.— Здесь можно ориентироваться на предметы личной гигиены, которыми гарантированно не пользовались другие члены семьи. Например, бритва — неважно, электрическая или станок. На ней могут сохраниться кусочки щетины и клетки эпидермиса. Зубная щетка — очень хороший вариант. Курительная трубка, электронные сигареты, даже окурки — если дома никто больше не курит. Какой-нибудь медальон на шнурке или часы с ремешком — если человек их часто носил, то клетки эпидермиса могли куда-то забиться. Образец ДНК можно попробовать взять даже с дужки очков». Такие предметы нужно упаковать в бумажный конверт — и сообщить о них представителям госорганов, которые занимаются поиском и опознанием (об этом подробнее см. “Ъ” от 28 сентября). «Даже если эти вещи не запросили прямо сейчас, их следует хранить до момента, когда ваш вопрос будет окончательно решен,— советует Алексей Абрамов.— Когда человек будет найден живым либо мертвым».

Если прижизненного образца нет, то эксперты используют ДНК близких родственников. Ее можно бесплатно сдать, например, в филиалах государственного фонда «Защитники Отечества». Лучший вариант — от обоих родителей пропавшего человека либо его родных детей. Достаточно надежное совпадение генетической информации дают ДНК родных братьев и сестер. Но с каждой следующей степенью родства надежность результатов падает, а трудоемкость исследования увеличивается. «И мы можем в итоге прийти к выводу, что останки имеют какое-то отношение к этой семье — но невозможно гарантировать, что это тот самый пропавший человек,— говорит господин Абрамов.— Потому что в России у большинства из нас есть еще несколько сотен очень дальних родственников, которых мы не знаем, но с которыми имеем некоторое генетическое совпадение. И вполне вероятно, что найденные останки принадлежат кому-то из них».

Именно поэтому специалисты, устанавливающие личность, стараются сопоставить всю доступную информацию. «Татуировки совпали, шрамы совпали, отпечатки пальцев совпали, рост, размер стопы — все подходит. Информация о месте, времени и обстоятельствах исчезновения человека не противоречит месту, где были обнаружены останки, и их состоянию. Все, мы абсолютно уверены, возможность ошибки практически исключается,— приводит пример Алексей Абрамов.— А вот если вдруг не совпадает рост на десять сантиметров — это основание заново все проанализировать. Возможно, в таком случае где-то закралась серьезная ошибка».

Тела, которые так и не удалось опознать, находятся в морге все то время, пока продолжается работа следственных органов и лабораторий. Затем их хоронят, а образцы ДНК и личные вещи отправляют в архив. Если однажды удастся установить родственников, то останки будут эксгумированы и переданы семье. «Надо понимать, что все судебно-медицинские службы сейчас крайне перегружены. Они работают на пределе физических и материальных возможностей,— говорит врач.— Потому что речь идет о военном конфликте, который длится уже продолжительное время, с огромным контингентом задействованных войск, на линии соприкосновения свыше тысячи километров. Конфликт многофазовый, высокой интенсивности, с применением практически полного спектра различного вида вооружения — в том числе такого, которое очень усложняет работу по опознанию. Вот с чем столкнулись люди, которые занимаются поиском, хранением, идентификацией и репатриацией тел погибших. Новейшая история такой ситуации, может быть, и не знала».

Эксперт отдельно отмечает высокий риск поиска и эвакуации тел в условиях современной войны: «Раньше считалось, что километр от линии боевого соприкосновения — уже относительно безопасная территория для поисковых мероприятий. Сейчас из-за БПЛА и других видов вооружений уже и 30–40 километров нельзя считать безопасной зоной. Более того, в мировой практике поиск тел обычно ведется в условиях полного прекращения огня, после зачистки территории от мин и неразорвавшихся снарядов. И можно только отдать должное сверхгероизму, сверхмужеству поисковых команд, которые не требуют этих идеальных условий — и подвергают свою жизнь постоянной опасности».

Международные Женевские конвенции подробно регулируют вопрос передачи останков военных их семьям. Стороны конфликта должны эвакуировать с поля боя все тела — как своих солдат, так и чужих. К ним нужно относиться уважительно и хранить их личные вещи для будущего опознания и передачи родным. Если тело невозможно эвакуировать, то его следует захоронить в соответствии с местными культурными и религиозными обычаями. А главное, вся информация о телах и захоронениях должна быть надежно зафиксирована. «Отряд занял населенный пункт, быстро похоронил тела своих и чужих. На следующий день им пришлось отступить, эту территорию заняла другая сторона конфликта. И они уже ничего не знают о захоронении,— приводит пример Вильгельм Одд.— Линия фронта может быть очень подвижной — и в результате теряется очень важная информация. Мы наблюдали это во множестве конфликтов по всему миру. Поэтому мы всегда призываем выстраивать систему, при которой военные будут оперативно сообщать GPS-координаты захоронений своему командованию. Чтобы потом эти тела можно было найти и вернуть близким».

Процесс передачи тел стороне противника в СМИ обычно называют обменом — но это неверный подход, отмечает господин Одд: «Обмен по сути своей предполагает "ваших на наших" в какой-то пропорции. Правильный термин — репатриация, то есть возвращение без каких-либо условий. Да, это может быть одновременный процесс, когда обе стороны передают тела погибших. Но их количество не должно быть предметом торга».

Сейчас передача тел происходит на территории Белоруссии, и обе стороны выбрали Международный Комитет Красного Креста в качестве нейтрального наблюдателя. «В рамках диалога с властями России и Украины мы делимся своими наблюдениями, чтобы улучшить этот процесс,— говорит Вильгельм Одд.— Но в целом он и так проходит без каких-то технических проблем. Потому что обе страны, к сожалению, передают тела друг другу уже более четырех лет». Он добавляет, что в последние десятилетия нигде в мире не было репатриации такого количества останков военных — да еще и непосредственно во время активного конфликта: «Это даже сверх того, что требуют Женевские конвенции».

Предполагается, что после завершения конфликта обе стороны должны заняться выяснением судьбы пропавших без вести. В этой ситуации МККК сохраняет свою роль нейтрального посредника. «Представители воевавших сторон не всегда готовы разговаривать друг с другом — нам приходится буквально усаживать их за один стол,— говорит господин Одд.— Бывает, что стороны обмениваются информацией не напрямую друг с другом, а через нас». К сожалению, эта работа не всегда дает быстрый результат. «Сейчас 2026 год, а мои коллеги из МККК до сих пор активно работают над поиском пропавших в югославских войнах,— продолжает господин Одд.— Проводятся раскопки найденных массовых захоронений, представители сторон встречаются несколько раз в год и обмениваются информацией. Хорошая новость в том, что список пропавших без вести постепенно сокращается».

МККК сталкивался с ситуациями, когда одна из сторон больше не хотела заниматься поиском пропавших солдат — ни чужих, ни своих. Власти просто признавали всех умершими, выдавали семьям документы — и не шли на контакт по этому вопросу со своими бывшими противниками. «Но мы в любом случае будем продолжать поиски до тех пор, пока сами семьи хотят, чтобы мы не закрывали дело,— подчеркивает Вильгельм Одд.— Мы будем искать новую информацию, будем посылать запросы в государственные органы, будем поднимать эту тему на международном уровне. Потому что семьи пропавших имеют право знать, что случилось с их близкими».