Отрывок из книги Джона Паншона «Встреча с молчанием»

Квакерство начиналось как движение обновления в церкви, но обновления бурного, провокационного, дерзновенного. Внутренний духовный опыт этого обновления был настолько живым и насыщенным, что традиционная символика показалась Друзьям мёртвой, и они расстались с ней. Молчание важно не столько тем, чем оно является, сколько тем, чем оно не является. Оно знаменует собой протест против облачения внутренней веры в пышные внешние формы одежд и развлечений с их музыкой, пением, красноречием и величественными формами.

Друзья видели опасность, которую несут в себе эти знаки и символы, и полагали, что их приверженцы остаются в плену старых обычаев, пребывают в букве, а не в жизни. Даже среди самих Друзей существовала опасность соскальзывать обратно во внешнюю сторону религии, поэтому нужно было избегать любых внешних проявлений — не только церковных украшений и облачений, но и видимой литургии, общего пения и соблюдения религиозных праздников. Ранние квакеры заходили так далеко, что даже не признавали никакого новозаветного «дня субботнего». На самом деле их символика была очень богатой, но исключительно внутренней, исключительно духовной и исключительно библейской.

Если оставить в стороне историю и богословие, в квакерстве старого закала можно разглядеть искусно выстроенный способ избегать идолопоклонства — а это, очевидно, было одной из главных духовных задач ранних квакеров. По иронии судьбы, этот протест против всех внешних символов сам породил ещё один символ — анти-символ в форме молчания, ведь полностью уйти от символизма всё равно невозможно.

Суть в том, какими символами мы пользуемся. Религиозные символы как таковые нейтральны, но люди могут по своей воле обращать их в иконы или в идолов. Когда мы отдаём себе отчёт в коварстве идолов, у нас есть шанс уберечься от их власти, и тогда мы становимся более чуткими к побуждениям Святого Духа в нас.

И у икон, и у идолов может быть вполне осязаемая форма, но в действительности это символы, рождённые в уме. Они находятся на разных полюсах. Икона настолько тесно срастается с той божественной истиной, которую она являет, что молящийся проходит сквозь неё взглядом — она становится невидимой, потому что за ней предстаёт Сам Бог. А идол, напротив, заслоняет собой истину — он предлагает нам вместо той силы, что преображает и требует перемен, нечто благообразное, привычное и оттого такое удобное.

Мы все оперируем образами, потому что наше мышление по природе своей образно. В сфере религии наши образы движутся в одном из двух направлений. Мы можем — через духовную дисциплину — превратить их в иконы, а можем и допустить их вырождение в идолов. Ранние Друзья так боялись последнего, что решили вовсе искоренить внешний символизм из своей религиозной жизни. Сегодня, оглядываясь назад, мы видим, какие это создавало трудности, и, вероятно, не станем следовать их примеру. Однако их внутренний инстинкт был верным. Это оставалось для них единственным способом убедиться, что их повседневная практика соответствует тому, что они исповедуют.

Сегодня, наверное, большинство из нас уже понимают, как много значит в нашей жизни символизм, и гораздо лучше осознают, насколько образы помогают нам справляться с тем, чего от нас требует мир. И часто ключ к пониманию скрыт именно в силе мифа. Да, мифами можно манипулировать, их можно искажать и извращать, но всё же литература и изобразительное искусство способны влиять на нас самым облагораживающим образом.

А потому, если мы согласимся называть богослужение искусством, а религиозную музыку и живопись — его ветвями, то перед нами предстанет молчаливое богослужение в более осмысленном и современном облике. В квакерском собрании и в келье отшельника происходит одно и то же: здесь учатся умению общаться с Богом, прозревают истину, слышат Его голос, приносят дар. И то, что это не видно глазу, ничуть не снижает реальности происходящего. То, что это видит только Бог, ничуть не умаляет его важности. В своей основе это — предельно полное самовыражение души перед Богом. Молчаливое богослужение — это искусство, а потому, как и любое искусство, оно требует умения, которому можно научиться.

Разумеется, не стоит думать, будто достаточно выучить несколько приёмов — и вот ты уже художник в молитве, словно всё дело в паре трюков или уловок, в умении связать несколько молитв или выбрать подходящую медитацию. Настоящего художника характеризует не столько само умение, сколько то, как он его применяет и ради какой цели.

Разумеется, нельзя сотворить молитву на заказ. Однако молчаливое богослужение рождает в нас умение распознавать и упорядочивать свои слабости и силы, настраивать душу на то, чего ждут от неё и Бог, и мир. Благодаря богослужению мы учимся справляться с новым и трудным, обращая их во благо. Оно даёт нам веру в то, что мы делаем. А без этой веры овладеть любым умением почти невозможно.

Очевидно и то, что у искусства есть своя среда — материал, в котором оно воплощается. Художник выбирает дерево или камень, краску или металл, слова или инструменты, а то и кинокамеры с телевизионным эфиром. Или компьютеры с мониторами. Подготовив нужный материал, художник просто делает своё дело. Не так важно, есть ли у него творческий порыв или он стремится интерпретировать кого-то другого — эффект тот же. Он просто творит. В нашем случае молчание — это та среда, в которой нечто создаётся и в которой взращивается умение молиться.

Никто, кроме разве что редких групп иконоборцев, всерьёз не верит, что искусство может быть хаотичным или бессистемным. Если умение входит в само определение искусства, то так оно и есть. Однако умение не существует в вакууме. Оно остаётся скрытым, пока не проявится в деле. А для этого необходим замысел — цель, то, чего вы хотите достичь. Час молчания открывает перед нами и разные возможности, и разные испытания для духа. Какой путь мы изберём, зависит от наших ближайших духовных потребностей. Но наша свобода ответа должна уравновешиваться более долгосрочным видением. Наши осознанные цели задают рамки переживаниям на каждом собрании, и нам не следует поклоняться Богу наспех, без внутреннего приготовления.

Последнее, что нужно сказать об искусстве: художникам всегда суждено проигрывать — то ли из-за того, что их видение ограниченно, то ли из-за ограниченности самой среды. Воспроизвести реальность целиком невозможно. И если мы попытаемся это сделать, нас в конце концов ждёт разочарование, потому что на самом глубинном уровне это вторжение на священную территорию, посягательство на Бога. Конечно, с помощью искусства мы можем глубоко понять отдельные стороны реальности — ведь истолкование есть непрерывный процесс раскрытия того, что заложено в мире. Но мы не способны создать всеобъемлющее видение, которое достойно выразило бы известное нам величие. Чтобы нас не разъедало разочарование, нам нужно научиться смирению духа: отдать всё, что можем, а затем просто принять то, что есть. В искусстве молитвы это смирение именуется благоговением — признанием того, что мы — лишь творения Божии.

Если это действительно так, то те из нас, кто молится на собраниях непрограммированной традиции, должны уметь разпознавать её подобие в традиции литургической. Как когда-то общины прошлого возводили святилища, исполненные внешнего великолепия, так и Религиозное общество Друзей в своих молчаливых собраниях дарует каждому молящемуся возможность создать собственное святилище — внутренней красоты. И это ещё одна из причин, по которой многие современные квакеры с удивлением обнаруживают, кто на самом деле приходится им друзьями по духу. Если внешние знаки христианской веры черпают свой смысл во внутреннем таинстве, то пережить это таинство можно лишь тогда, когда овладеешь языком символизма. Кому-то эти символы нужны во внешнем мире, кому-то — внутри души. Но нужда одна и та же. Символы необходимы, и нам нужно прилагать усилия, чтобы обрести их.