Анастасия Хаустова: Я бы хотела построить разговор вокруг двух магистральных тем: соотношения изображения и текста, а также смерти. Предварительно я посмотрела твой артист-ток в Музее Музеев — в нем много сказано про отдельные проекты и про твою практику в целом. Именно здесь я схватилась за то, что ты назвал «ничтожностью» современного искусства. Идея смерти искусства как системы здесь определенно звучит, но потом к ней возврата не происходит. Но начну все же с изображения и текста, тем более, что в последнем проекте в доме Наркомфина ты также нащупал что-то в этом отношении. Но я оттолкнулась бы прежде всего от Save в галерее Х.Л.А.М. Что для тебя в том проекте было важно прежде всего?

Николай Алексеев: Мне довольно сложно говорить про Save, потому что я до сих пор не разобрался, что там было. Проблема соотношения текста и изображения большая и сложная, я с ней много лет пытаюсь разобраться. И готового ответа у меня, естественно, нет. Save — переходный проект, когда я понял, что надо что-то кардинально менять. В Наркомфине я уже целенаправленно убрал весь текст. В Save происходит редукция текста, экспликация к выставке никакого отношения к самой выставке не имеет. Да, это оформленный текст, который, тем не менее, почему-то цитирует фрагменты Монастырского, рассказывает какие-то смешные байки, там есть пометка со звездочкой о том, что я забыл что-то важное сказать. Всегда хочется сказать больше, чем получается или возможно. Мы вчера с тобой гуляли, разговаривали, перескакивали с темы на тему: идет разговор, возникает важный вопрос, хочется его развернуть, и тут мы отвлекаемся на что-то еще и начинаем говорить совсем о другом. И первая линия осталась незаконченной. После встречи начинаешь думать: я и то не сказал, и это, да и там было что обсудить. С выставками то же самое. Тебе хочется объемно развернуть историю, а на это всегда не хватает времени, пространства, бюджетов, чего-то еще. Для меня значима фигура умолчания. Гораздо важнее то, что я забуду или не смогу сказать, потому что это неуместно или появилось чувство немоты. 

Николай Алексеев, Save, выставка, галерея Х.Л.А.М., Воронеж, 2024 © Николай Алексеев

А.Х.: Как будто ты на фоне того, что обычно выставочный проект претендует на тотальность и на связность, на единство, дезавуируешь механизм, в рамках которого он разваливается — это всегда что-то неполное. Это часть какой-то общей линии, канвы творчества художника, его метода, но никогда не что-то целостное. Это, кстати, прикольно, потому что, кажется, обычно происходит наоборот, все стремятся сделать «высказывание». А тут высказывания не случаются, потому что самое главное высказывание — это то, что не было сказано.

Н.А.: Именно.

А.Х.: А как ты нащупал это? Можно начать с азов. Есть же некоторая конвенция: визуальный ряд и текст, который этот визуальный ряд оформляет какой-то дискурсивной и концептуальной рамкой. И все к этому привыкли. В какой момент ты почувствовал, что что-то здесь не так? Когда понял, что ты всегда что-то недоговариваешь?

Николай Алексеев, Save, выставка, галерея Х.Л.А.М., Воронеж, 2024 © Николай Алексеев

Н.А.: Я скептически относился к сложившемуся способу экспонирования в принципе. Есть такое странное мнение, что кураторский текст выполняет свою довольно простую функцию — объясняет произведение, вводит в контекст. И он с этим якобы справляется. Но это иллюзия, потому что он на самом деле ничего не объясняет, и связи между этим текстом и выставкой гораздо сложнее. Я не могу поставить себя на место человека, который не знает кухню искусства, но даже я, когда прихожу на выставку, очень редко целиком могу прочитать экспликации. Не в том смысле, что они неинтересны, это может быть прекрасным литературным произведением, которое я прочту с большим удовольствием, но все же кураторская интерпретация или интерпретация художника недостаточны. 

Или, бывает, приходишь на выставку, а тебе все и так понятно. Текст тогда скорее отвлекает, мешает. У выставки есть очень много связей и нюансов. И сопровождение постоянным текстом пытается эти связи усложнить. Но я не размышляю отдельным произведением и так. Я живописец, но меня вообще не интересует картина. Я всегда мыслю связями. Я даже не очень люблю рассказывать про работу, потому что мне важно, чтобы человек пришел на выставку и погулял по ней, создал нарратив своим движением, сопоставил свой опыт, свое тело, свое движение с этими работами. Я рассматриваю выставку как ситуацию встречи. Ее невозможно пересказать, объяснить. Она происходит. Так она обрастает смыслом, и только после этого следует переходить к тексту. И вот я начинаю играть с этим текстом, который связан с изображением не напрямую. Он не описывает изображение, но и картинка не иллюстрирует текст. Это два отдельных контакта, между которыми есть связь, но связь эта очень неочевидная. Более того, количество и скорость этих связей нарастает и нарастает. Один текст к картинке может скорее говорить о другой картинке. Или связи могут проходить сквозь тексты к отдельным картинкам и раскрываться, пока ты гуляешь по выставке. При этом смысл не очевиден, все время ускользает. И мне интересно не само изображение, не мазок, не цвет, и не текст, как графический массив, который что-то содержит. А именно сеть этих связей, между которыми ты, как в Википедии, гуляешь по гиперссылкам: от Гарри Поттера к Мэри Шелли. Ты можешь выстроить на их основе исследование, но полностью пересказать эту связь невозможно.

Николай Алексеев, Save, выставка, галерея Х.Л.А.М., Воронеж, 2024 © Николай Алексеев

А.Х.: Я также настаиваю, что сейчас в искусстве важны не объекты, а отношения, которые формируются при столкновении с этим искусством. И отношения могут быть поняты очень широко. Отношения людей внутри вернисажа или отношения людей, которые уже вышли с этой выставки и ее обсуждают. Или отношения произведения и текста, то есть произведения и любого зрителя в плане интерпретаций, которые могут родиться только у этого конкретного зрителя. Кстати, в этом смысле, получается, что у текста нет монополии на интерпретацию, ни один текст не может полностью объяснить произведение.

Н.А.: У меня один и тот же текст может быть под разными картинками. Эта игра особенно отчетливо видна в интернете, когда вам пытаются, например, продать курсы коучинга и пишут про коучинг к картинке с цветами или закатом. А как эти картинки и текст связаны? Связь, очевидно, есть, но она идеологическая: через признаки успеха, которые привлекают внимание. Даже формулировка такая есть — «картинка для привлечения внимания». Ты можешь поменять картинку, а суть поста не изменится. Связь, нюансы — да. С выставкой то же самое: можно текст заменить на другой, расширить его при следующем экспонировании, поменять тексты местами. То есть история может повторяться, но она в другом времени, в другом месте, в другом контексте будет считываться по-другому.

А.Х.: Поэтому интересно, как, например, через несколько лет сработает та же самая выставка. Получается, в Наркомфине ты уже полностью убираешь текст, отходишь от него. Но кураторская или медиаторская экскурсия — это ведь тоже текст, который может быть понят широко: не только как конкретная написанная экспликация, но и как рассказ. Получается, здесь происходит отказ от монополии на художественную интерпретацию вовсе. Тогда как экспозиция работает без опоры в виде текста? На каких основаниях?

Николай Алексеев, Рой, выставка, Дом Наркомфина, Москва, 2026. Фотограф: Варвара Топленникова © Музей современного искусства «Гараж»

Н.А.: Отказ от текста в последнее время связан с ощущением немоты. Не в том смысле, что нечего сказать, а в том смысле, что неуместно, даже не хочется начинать разговор. Идет диалог, и тебе вроде есть что сказать, но ты как бы цепенеешь, потому что начинаешь взвешивать каждое слово. В семейном кругу думаешь, а начинать ли разговор о политике, или может просто посидеть и попить чай. С одной стороны, происходит психологическое онемение. С другой стороны, инсталляция в Наркомфине называется «Рой» — это большая информационная форма, которая работает через объемы, звук, взаимодействие. Поэтому любой дополнительный текст, нарратив — скорее отвлекают от взаимодействия. 

Это четкая, минималистичная структура: сетка, повторяющиеся кубы, все разложено по полочкам. А когда зритель достает рамки из ульев, происходит слом этой структуры. В ней много повторяющихся образов, увеличенных, уменьшенных, с фигурами, без. На некоторых видео — один и тот же сюжет, но если вы пришли не вовремя, вы можете его вообще не увидеть. Звук — внутри этой структуры, вы слышите его нечетко. Некоторые акварели находятся в самом высоком улье, что нельзя дотянуться. Получается борьба структуры и СДВГ-шного роения, когда эти связи гудят, шипят, а ты растворяешься в них. Очевидно, у роя есть какая-то форма, но как только ты пытаешься навести фокус и вычленить пчелу, чтобы за ней проследить — ничего не выходит. Это разваливающаяся структура, но это структура. У нее есть форма, но ее невозможно ухватить.

Николай Алексеев, Рой, выставка, Дом Наркомфина, Москва, 2026. Фотограф: Варвара Топленникова © Музей современного искусства «Гараж»

А.Х.: Получается такое феноменологическое производство опыта. Я очень люблю американский минимализм 60‑х, мне нравится его театральность, в которой статичные вещи начинают движение, если ты как зритель меняешь свое положение. Они разворачивают свой спектакль, начинают разыгрывать перед тобой сценку, хотя при обычном посещения какой-нибудь спектакулярной экспозиции ты этого не замечаешь. А тут включается тонкое восприятие и мышление, ты начинаешь чувствовать, что любое твое микродвижение воздействует в общем на атмосферу, эти связи. 

И тут у меня родился новый вопрос. В разговоре в Музее Музеев ты говоришь про Монастырского, московский концептуализм, Арсений Жиляев упоминает сайт Сергея Летова. Но особо меня заинтересовал неочевидный тейк про пост-интернет, мол, знакомились вы с этим всем как раз через сеть. Получается, минималистские, концептуальные, даже можно сказать постконцептуальные вещи ты делаешь уже через призму диджитальной интернет-культуры, которая перепрошивает наше сознание, восприятие.

Н.А.: Меня больше всего волнует не сам объект в искусстве, а логистическая схема, движение. И в этом смысле оно очень технологичное. Сейчас пост-интернетом называют скорее визуальную составляющую, а художники моего поколения и даже чуть старше, которые захватили появление и становление интернета, видят его структуру, логику, то, как это устроено. Общество позднего капитализма можно представить как один большой завод, в котором происходит постоянное движение, циркуляция, которую мы воспринимаем как должное. Но на самом деле сложно ухватить участников этого движения и их роли, траектории — для этого нужны очень тонкие инструменты. Поэтому для слежки используют GPS, взгляд становится взглядом дрона, а когда отслеживаешь посылку, видишь траекторию ее движения этаким мета-зрением, по Google-карте. Точно так же начинаешь видеть пересылку данных и сообщений, их прохождение через серверы, где они проходят шифрование. Интересно при этом, что набор цифр может в итоге оказаться картинкой, а может текстом. 

Арсений Жиляев, 10 писем, авторская реконструкция, печать на холсте, 40×30 см, 2003–2013 © Николай Алексеев

Но могут произойти и сбои. Однажды мы делали выставку архива «Пограничных Исследований» [имеется ввиду выставка «Под знаком “ПИ”. Краткое пособие для юных авангардистов»]: стали загружать на Google-диск письма Ленину, но из-за сбоя в итоге получился этакий литературный объект — исчезли все буквы, остались только знаки препинания, все превратилось в красивые графические листы, которые мы потом распечатали на холстах. Меня завораживает этот сюжет. 

Если копнуть в историю, то появление новых технологий всегда было мистифицировано. Телеграф Морзе, как в фильмах ужасов: вдруг в пустой комнате эта штука начинает отбивать морзянку, но никого нет, как будто ею двигает кто-то невидимый. Или возьмем раннюю фотографию: вдруг появляется образ на серебряной пластине — это же чудо какое-то. И вот когда технология не воспринимается как должное, а воспринимается как чудо, появляется движение медиумов.

А.Х: Я всегда это связываю с развитием как раз живописи.

Н.А.: Нет, я имею в виду медиумов.

А.Х.: Ты имеешь в виду спиритуализм?

Н.А.: Да, духи, призраки — входят в массовую культуру. И ведь серьезные люди этим занимаются. Как только технология становится обыденной, как только появляется аппарат, которым может пользоваться частное лицо, как только объяснили, как это работает — вся эта мистика исчезает. То же сейчас происходит с искусственным интеллектом: много параллельных этому процессу событий, очевидно между ними есть какая-то связь, но какая — никто не понимает. 

Арсений Жиляев, 10 писем, авторская реконструкция, печать на холсте, 40×30 см, 2003–2013 © Николай Алексеев

А.Х.: Недавно я прочла книгу Паскаля Буайе «Объясняя религию», где показано, как с точки зрения когнитивной науки работает мышление человека, который сталкивается с необъяснимым. Основная мысль заключалась в том, что мы воспринимаем религию как что-то неестественное, надстройку, но на самом деле неестественной является наука. Потому что это способ объяснения более сложных вещей, а религия — это, наоборот, что-то максимально упрощенное и, таким образом, естественное. Буайе пишет, насколько неестественна наука для человека, настолько естественна религия. 

Насчет интернета, мне кажется, очень важное ты сказал. Я тоже из людей, которые застали мир без него. Нам была дана реальность, мы бегали по улице, когда интернет только появлялся, проникал в нашу жизнь. У нас, грубо говоря, есть тумблер, который мы можем взять и выключить. Хотя это и непросто. Современное поколение сразу же вброшено в интернет. Они уже живут в этой сети. И мне всегда казалась важной эта связка цифры и тела. Нам кажется, что мы можем полностью в интернете раствориться, но ведь все эти данные, действительно, все еще хранятся на серверах. Нет софта без харда. Тогда для тебя пост-интернет — все еще их напряжение? Или путь к полной цифровизации? Возможно здесь в качестве примера подойдет NULL галерея — она оторвана от реальных телесных отношений, это попытка сделать институцию в сети. Или все-таки для тебя важно, что останется, грубо говоря, в реале?

Н.А.: Когда мы говорим о влиянии становления интернета на мышление, мой интерес в этом отношении никак не связан с цифровизацией. Мы, кто застал ранний интернет, можем увидеть эту структуру, критически относиться к самому мышлению об этом. У нас есть дистанция, мы можем на это посмотреть со стороны и поймать себя на мысли, что я мыслю как машина, я мыслю как Википедия. Все эти постоянные переходы по ссылкам я связываю с дефицитом внимания, когда начинаешь с одного, потом переходишь к другому, но дело не в самих гиперссылках или тегах, а в самой связи: почему ты нажал именно на эту ссылку? Ведь эта связь не очевидна, здесь нет связующего звена.

Николай Алексеев, Regnum, выставка, Галерея 21, Москва, 2012 © Николай Алексеев

Что касается NULL, то и здесь меня занимает возможность посмотреть на эти связи критически, со стороны. Я выложил документацию на сайте, ты знакомишься с моим искусством через Инстаграм [Meta запрещена в РФ]. Но ты видишь отдельные фрагменты, и, насколько бы полна ни была документация, это не то же самое, что выставка. Мы автоматически воспринимаем документацию как произведение. Пока я лишь пытаюсь к этому подойти, у меня нет готового ответа. Любой архив, любая документация, любая фотография, описательный текст, кураторский текст и так далее, при попадании из физического пространства в цифровое должны восприниматься как две разные сущности. То есть, если я делаю скульптуру и живопись на один и тот же сюжет, это будут два разных произведения — разных объемов, пластических задач, они по-разному будут работать с пространством. Это будут два разных произведения, к которым я буду относиться по-разному.

Я хочу, чтобы мы осмыслили этот переход, тот факт, что мы говорим о двух разных вещах. Например, мы планируем в NULL выставку одной художницы, но я все время пытаюсь понять, а что собственно мы собираемся сделать? Чем эти работы будут отличаться от тех же работ, выложенных на ее сайте? В чем прикол выставки? Как все устроить? У меня полгода уходит на то, чтобы найти подход, как эти работы можно показать таким образом, чтобы это было специальное произведение для цифровой среды, чтобы оно работало на сайте. Тем более, когда я делаю выставку на сайте, я на самом деле делаю три выставки с разной версткой — под разное разрешение экрана. 

Это очень похоже на то, как если бы вы, приходя в какую-то институцию на выставку, наблюдали, как она архитектурно перестраивается под вашу конституцию тела, походку, цвет глаз и так далее. Сайт ведь отслеживает ваше положение, ваш девайс. Мы сейчас часто сталкиваемся с тем, что все время приходится переключать VPN, делать вид, чтобы увидеть разную информацию, что мы на самом деле из другой страны. Также работает контекстная реклама, которая персонализируется. Происходит перестройка всей архитектуры. Если возвращаться к  NULL — архив становится отдельным медиа. И это для меня самое интересное.

Олег Даутов, Николай Алексеев, Тень от молнии, выставка, ЦКИ Матрёшка, Воронеж, 2026 © Николай Алексеев

А.Х.: Я много думаю про эстезис — это понятие французского социолога Мишеля Маффесоли, которое объединяет все чувственное восприятие человека. Мы пришли на выставку в «Матрешку», и она как раз включает все органы чувств: можно походить, посмотреть, послушать, куда-то заглянуть и даже что-то понюхать. Мой главный тезис против пост-интернета в плохом смысле этого слова, который существует прежде всего как документация в сети, состоит в том, что он как раз тело не включает. Конечно, есть контраргумент Мориса Мерло-Понти о телесности взгляда, но современный пользователь сети до этого не доходит, скорее редуцируется до глаза и пальца. Так недалеко можно дойти до «суррогатов»: мы сидим в мягких креслах, курьер доставляет готовую еду, мы смотрим картинки. Как думаешь, может это мнимое опасение? Как в таких условиях работает тело? Или это уже не важно? Как будет разворачиваться опыт? Понятно, что тоже сингулярно и индивидуально, но все-таки — тебе это важно? Взять прогулку по проекту «Воронеж 1984». Документация есть на сайте, зритель ее посмотрит, но сам не погуляет. 

Н.А.: Нет, не прогуляет, и с этим надо каким-то образом работать. Мне нравится, что в этом отношении делает казанская художница Альфия Шамсутдинова. Она называет такое тело фиджитальным и делает перформансы с учетом мобильных устройств. Перформеры знают, что их снимают, и подстраивают свои движения под это. Это пример, как мы репрезентируем себя в сети, как мы двигаемся, как мы говорим уже через рамку Инстаграма [Meta запрещена в РФ]. Цифровая среда конституирует наши движения. Ты тоже сейчас показывала движение пальца, которое нужно и важно осмыслить. У людей, например, может не быть пальца. На тех же сайтах есть альтернативные способы взаимодействия для незрячих, для людей с инвалидностью и так далее.

А.Х.: Получается область для исследований, будущих в том числе. 

Н.А.: Я думаю, что их уже очень много. Мне нравится идея самообразования: я не веб-дизайнер, не социолог, не маркетолог и так далее — но мне любопытно все это. Я не говорю, что делаю что-то уникальное, мне просто интересно в этом разобраться. Лучший способ разобраться — начать делать. И мне начинают попадаться исследования, я нахожу художников, искусство которых мне может быть не до конца близко, но в их работах я вижу важные для себя проблематики. Из этого могут возникать довольно неожиданные решения.

А.Х.: Тут начинает прослеживаться метод. Он связан с мета-позицией, мета-взглядом на связи, логистику, которые разворачиваются в экспозиции или в ситуации искусства. Мне еще понравилось, как ты говорил про живопись, что как будто не живопись сама по себе тебе интересна, а ее проблематизация. И тут тоже не просто использование, а осмысление этого использования, осмысление этого свайпа, клика. Кажется, что я в таком случае теперь могу выйти, в общем, к искусству. В Музее Музеев ты сказал, что для тебя в некотором смысле современного искусства нет. Что ты имел в виду?

Николай Алексеев, Рой, выставка, Дом Наркомфина, Москва, 2026. Фотограф: Варвара Топленникова © Музей современного искусства «Гараж»

Н.А.: Я стою на, может быть наивной, позиции о том, что современного искусства не будет. Сегодня мы все под термином «современное искусство» понимаем разное. Есть условный консенсус, конвенция, но это все равно что-то очень многогранное и изменчивое. Не завтра, но я уверен, что в ближайшее время, либо все превратится в радиоактивный пепел, либо что-то изменится. И вот когда это что-то изменится, изменится и искусство. Может радикально, может нет. В неком своем пределе, как специфической деятельности, его быть не должно. 

Мы можем очень долго спорить, например, какой автомобиль лучше. Мы можем обсуждать двигатель — дизельный, бензиновый или электрический. Мы можем бороться за распространение электрокаров и их заправку. Мы можем бороться с пробками, например, расширять проспекты, убирать трамвайные линии. Приложение неких сил к проблемам автомобилей может быть просто колоссальным, мы можем жизни положить на это. Но проще задаться вопросом: а кому вообще нужны автомобили? Я имею в виду частные автомобили. И когда мы зададимся этим вопросом, мы поймем, что они, в пределе, никому не нужны. Нет людей, которым необходимы частные автомобили. Это половина, сотая доля процента.

А.Х.: Некоторые мои знакомые бы поспорили: они говорят, что, особенно если ты с ребенком в Москве, автомобиль нужен.

Н.А.: Да, и мы можем спорить об этом, но им нужен не автомобиль, им нужен способ добраться с ребенком до поликлиники. И его можно решить гигантским количеством способов, избегая автомобиля. Если, например, у вас поликлиника рядом с домом. Давайте мы лучше будем бороться за то, чтобы поликлиники были рядом с домом. То есть автомобиль нам нужен только поскольку все остальные механизмы не работают. Мы можем создавать форумы, инициативные группы, спорить в семье, где угодно, об автомобилях, но в этом нет никакого смысла, потому что они не нужны. Есть люди, которым прикольно гонять на автомобилях, как на лошадях. Но сейчас у людей нет лошадей. Есть специальное место, где мы можем покататься на лошади, в парке или на ипподроме. Но в общественном смысле лошади не нужны. Это хобби. То же самое с автомобилем и то же самое с искусством. 

Мы можем сколько угодно думать о системе искусства, об искусстве как о специфической деятельности, об институциях. Но вообще искусством, или, шире, творческой деятельностью, может заниматься кто угодно, когда ему заблагорассудится. Если мы устроим мир и общество таким образом, где уберем лишнюю работу, то зачем будет нужна специфическая профессия художника? Мне, например, необходимо говорить, что я художник, писать портфолио и CV. То есть делать абсолютно все, кроме того, что меня по-настоящему интересует. Все это мне мешает, не приносит удовольствия, мне не нужно.

Николай Алексеев, Regnum, выставка, Галерея 21, Москва, 2012 © Николай Алексеев

Например, мне не нужно участвовать в ярмарках. Мне даже дискомфортно. У меня был проект и текст о том, что мне неудобно получать деньги за искусство. Кто-то смеется: ха-ха, маленький мальчик, ему неудобно получать деньги. Но мне неудобно не потому, что я не считаю, что недостоин. Допустим, моя живопись стоит 300 000 рублей. Это годовая зарплата сотрудника «Пятерочки» перед моим домом. Я эту картину рисовал два часа. И это равно году работы. И мне не стыдно брать эти деньги. Мне стыдно, что кассир «Пятерочки» получает такую маленькую зарплату. Я на эти 300 000 не знаю, как жить. А для него это год труда. Мне стыдно не за себя или за кого-то, а за то, как устроен мир. Понимаешь? Просто обидно. 

Что необходимо мне как художнику? У меня есть проблема или творческая задача, и мне важно ее решить. А все остальное, то, как институциональный мир устроен — мне мешает. Я бы с удовольствием занимался искусством, но мне не дают этого делать. Мне очень сложно сделать выставку, потому что, чтобы сделать выставку, мне нужно как минимум время. А чтобы жить, мне надо работать. Я думаю, что тебе приятно читать книги и писать тексты. Но тебе нужно делать тысячу других вещей, чтобы найти время и средства на это.

А.Х.: Я все время ищу сторонние подтверждения в разных источниках этой позиции. Я абсолютно согласна с тем, что ты говоришь. Смерть и текст — две мои магистральные исследовательские темы. Мне интересна институциональная критика, но критику я понимаю довольно-таки антично, как искусство различения. И когда я стала заниматься вопросом смерти искусства, я очаровалась производственниками, ситуационистами, вот этими всеми ребятами, которые говорят примерно то же самое: как институциональная система, это все вообще не имеет смысла, это все должно сгинуть, «каждый станет художником, но не будет именно так называться». В этом смысле есть искусство и искусство, смерть и смерть. Более того, искусство в своем институциональном изводе давно уже умерло. У Сергея Гуськова был текст «Современное искусство умерло, а мы еще нет».

Николай Алексеев, Regnum, выставка, Галерея 21, Москва, 2012 © Николай Алексеев

Я давно воспринимаю эту сложившуюся систему как курицу, которой отрубили голову, но она все еще бегает. Есть люди, которые имитируют деятельность. Сколько я знаю историй, когда художник, например, говорит, что он не может что-то из себя выжать, потому что у него творческий кризис, а ему галерист говорит «надо, надо, делай что-нибудь, нам надо продавать». Кристально понятно, как это устроено. 

Но эта смерть институциональной системы предполагает наличие и какого-то нового порядка. Но как его, на твой взгляд, приблизить? Тем более, когда на самом деле не хочется делать выставки. 

Н.А.: Поменять общество.

А.Х.: А вот здесь можно сделать финт в сторону политизации. Причем, я так понимаю, довольно-таки конкретной, если мы говорим об искусстве. Например, ввести безусловный базовый доход, чтобы у тебя были возможности заниматься тем, что ты хочешь, и не называть это, скажем, искусством или не работать в рамках сложившейся институциональной системы. Об этом речь? 

Н.А.: Последние несколько лет это общее место, что мир сошел с ума и никто ничего понять не может. Полный абсурд. Это стало очевидно даже ребенку. Просто абсолютно на всех уровнях все устроено неправильно. При этом мир сейчас полностью глобализирован. Это один завод. Мы себя сейчас не можем ощущать никак, кроме как человечество. У нас нет ни одной вещи, которая сделана кем-то одним — она сделана всем миром. У нас есть все технические возможности, еды в мире гораздо больше, чем мы можем съесть. Это факт. Но при этом у нас есть несколько миллиардов людей, которые прямо сейчас умирают от голода, у нас есть страны, в которых нет пресной воды. А у кого-то на счету лежит такое количество денег, что он на эти опреснительные установки может потратить свой заработок одного дня, чтобы целую страну напоить нормальной водой. С точки зрения технического прогресса мы можем делать все, что угодно. Но вместо этого мы вынуждены заниматься какой-то херней. Весь мир должен заниматься какой-то херней и делать вид, что это нормально.

Николай Алексеев, Save, выставка, галерея Х.Л.А.М., Воронеж, 2024 © Николай Алексеев

А.Х.: Я схватилась за то, что ты сказал: все не понимают, что происходит, но на самом деле все очень прозрачно.

Н.А.: И при этом все делают вид, как будто все правильно и такова жизнь.

А.Х.: О да. Меня в какой-то момент начинает уже бомбить от того, что у людей не хватает не то чтобы воображения, а какого-то механизма, который позволит поставить под вопрос сложившиеся обстоятельства или как минимум зафиксировать проблему, потому что это «there is no alternative», которое нам со всех углов постоянно транслируют, меня убивает. У художников вообще задача во многом экспериментировать с бытием, предлагать эти самые альтернативы. Получается, мы сразу отказываемся от того, чтобы здесь что-то поделать в принципе. Но смысл заключается в том, чтобы изобретать иные способы бытия. Это про утопическое мышление в том числе.

Н.А.: В том-то и дело, что оно не утопическое.

А.Х.: Вот это важное уточнение.

Н.А.: Меня больше всего расстраивает и фрустрирует то, что на сегодняшний момент человечество может сделать абсолютно всё, но что мы делаем вместо этого? Мы можем нормально передвигаться и наслаждаться природой, но вместо этого стоим в пробках и берем кредиты на автомобили, которые нам не нужны. Мы можем изучать космос, но вместо этого мы боремся за определение какого-нибудь термина, который не является проблемой. Мы можем вкусно кушать, а можем голодать. Мы можем, наслаждаться технологиями, а можем запрещать идеи. И каждый раз у нас в голове загорается кнопка «да» или «нет». Что выбрать?

А.Х.: Я очень люблю книгу Мэтта Розена «Спекулятивный аннигиляционизм», которая говорит о том, что если мы можем помыслить умирание, значит, оно в некотором смысле уже произошло, и нам надо просто бытийствовать к этому умиранию. Ситуация смерти каких-то систем, ну или даже возникновение какого-то социалистического, коммунистического, утопического проекта, предполагает конец истории в том числе. Смерть искусства очень тесно связана с концом истории, потому что изначально это гегельянский тезис. А конец истории — это что? Мы можем помыслить беспроблемное утопическое пространство, но на нем не будет ничего происходить. Да, мы живем в порочной системе, понимаем мы ее или нет, но представим, что мы ее чиним и она вдруг начинает работать правильно. И на этом все? Или как ты себе это представляешь?

Николай Алексеев, Рой, выставка, Дом Наркомфина, Москва, 2026. Фотограф: Варвара Топленникова © Музей современного искусства «Гараж»

Н.А.: Это как если сказать, что если вдруг у меня будет все хорошо, то моя жизнь закончится. Хотя это не так. Не знаю, откуда это берется. Мы можем взять, условно, капиталистическую и социалистическую научную фантастику. Например, Ефремова. Что там происходит? У нас есть мир, в котором всё хорошо, такой «о дивный новый мир». Наша задача в нем — исследовать другие галактики, изучать, как мир устроен, познавать законы природы. Все общество работает над чем-то полезным, увлекательным. Это круто и интересно, это классная литература, очень занимательная. И мы можем взять Гибсона, который показывает то, к чему мы сейчас катимся, — небоскребы, где на верхних этажах живут те, кто владеют миром, а внизу как-то выживают остальные. В одном случае вы делаете робота, чтобы он выполнял рутинную работу, в другом случае вы делаете робота, чтобы он занимал рабочие места. У меня на самом деле логика суперпростая. Я приводил вилки решения. Мы можем делать что-то логичное или что-то бесчеловечное, абсурдное. Я за то, чтобы выбирали логичное.

А.Х.: Как сказал Мартин Лютер Кинг, у нас есть выбор не между насилием и ненасилием, а между ненасилием и несуществованием. Либо все человечество естественным образом стремится к уничтожению, и начнется какой-то новый цикл, или, второй вариант — все-таки мы еще поживем и что-то хорошее попытаемся сделать. 

Возвращаясь к искусству, какая роль может быть у него здесь, на твой взгляд? 

Н.А.: В начале XX-го века был спор, возможна ли революция в отдельно взятой стране. Но сегодня мы можем говорить только об изменении абсолютно всего общества. Ни в России, ни в США, ни в Европе, ни в Китае. Либо что-то разумное происходит во всем мире, либо радиоактивные битвы или киберпанк. 

У меня есть гуманистическая позиция. Когда я делаю искусство, я задаюсь всегда двумя вопросами и стараюсь учить этому студентов. Во-первых, идет ли это на пользу опыту или нет? Во-вторых, для кого я делаю искусство? Мы можем делать искусство для коллекционеров — для одного процента, который имеет все, что мы производим. А можем делать искусство друг для друга: я для тебя, а ты для меня. И так обмениваться временем. Это полезно обществу? Да. Это искусство для таких же, как я, большинства людей? Да. Окей, делаем. Если это не так, то не делаем.

Я по мере сил стараюсь делать проекты, куда вовлекаю людей и стараюсь каким-то образом придумать другие способы взаимодействия, основанные не на конкуренции и рынке. Мы обмениваемся искусством, гуляем по городу, втягиваем художников, чтобы они даже на сайте что-то делали. Но ни для чего, только для того, чтобы сделать что-то интересное и получить новый опыт. Мы можем наварить на этом денег, а можем делать просто потому, что это прикольно.

Николай Алексеев, Save, выставка, галерея Х.Л.А.М., Воронеж, 2024 © Николай Алексеев

А.Х.: Мне кажется, это позитивное завершение. Я отметила, что ты очень часто произносишь «прикольно, весело, интересно».

Н.А.: Кажется, это специфика воронежской ситуации. У нас с Ильей Долговым был термин «смешно». Он, естественно, не говорит о том, что что-то смешно. Смеяться не надо. Смешно — это когда считал все шутки, приколы, интересные метафоры, которые скрыты, но надо их найти и сложить этот пазл. А «прикольно» — это то, к чему есть интерес. Не только личный, но и структурный. В конце этот интерес может принести какое-то удивительное открытие, что-то полезное.

А.Х.: Мне понравилось, как ты сказал про гуманистическую позицию, мне кажется, это очень важно зафиксировать, особенно на фоне всяких постгуманистических тенденций. Мне всегда приятно встречаться с людьми, которые тоже так считают, а то бывает кажется, что я что-то себе придумала. Я думаю, что искусство, во-первых, это платформа для экспериментов с человеческими взаимоотношениями. И, во-вторых, оно всегда оказывает эффект, эстетический или этический. Если он прикольный, тогда появляется шанс.

Н.А.: С обыденной точки зрения, у конструктивизма, например, есть стилистические и пластические особенности. Но это вообще не имеет никакого значения. Мы можем забыть про то, как это выглядит, интересно то, для кого и для чего оно делается. В качестве примера я привожу книгу Виктора Папанека «Дизайн для реального мира». Знаменитый дизайнер задается вопросом: чем занимаются дизайнеры, для кого создают все эти интерьеры? Ведь в пределе это никому не нужно. Что человеку нужно на самом деле? Чувство уверенности в завтрашнем дне, дружба, любовь. Он предлагает уделять время этим вещам. Это перестраивает взгляда на всю систему.

А.Х.: И эстетическое вдруг становится этическим.

Н.А.: Да.

Николай Алексеев — художник, куратор и преподаватель. Со-основатель Воронежского ЦСИ. Художественный руководитель Null Gallery

https://marginalnotes.ru

spectate — tg — youtube

Если вы хотите помочь SPECTATE выпускать больше текстов, подписывайтесь на наш Boosty или поддержите нас разовым донатом: