Заметные события международного театрального фестиваля в Авиньоне (“Ъ” писал о его открытии 4 июля) — не обязательно большие, многофигурные представления. По обочине программы 80-го Festival d’Avignon, где выступают одиночки, прошлась Эсфирь Штейнбок.

В соответствии с идеей «приглашенных языков», придуманной директором фестиваля Тьяго Родригесом, в этом году почетными гостями фестиваля стали южнокорейцы — таким образом в Авиньоне чествовали корейский язык. (Рифмой к театральной программе стала устроенная музеем Папского дворца выставка знаменитого корейского современного художника и скульптора, живущего в Японии 90-летнего Ли Уфана.)

Но корейская «страница» все равно осталась побочной — то ли дело было год назад, когда в Провансе гостил арабский язык: проблемы Ближнего Востока шумно срезонировали с темпераментом французских левых, составляющих большинство публики. На Корейском полуострове проблем вроде бы тоже выше крыши, но ими возбудиться никто особенно и не пытался. Тем более что теперь подгорает дома, во Франции, так что после спектаклей зрителей просили подписывать петицию против сокращения государственных субсидий на культуру — от секвестра не застрахован и Авиньонский фестиваль.

Из корейской программы самый большой успех выпал на долю Джахи Ку, режиссера, драматурга и перформера, лауреата крупнейшей театральной награды мира — премии Ибсена — этого года.

Он показал три спектакля: один из них рассказывал о корейской кухне и разыгрывался как бы около киоска со стритфудом, второй, где главными «героями» стали три рисоварки, объяснял причины экономического кризиса в стране, но в конечном счете говорил об одиночестве человека перед лицом общества. Наконец, третий, «История корейского западного театра», был выстроен словно лекция о влиянии европейской культуры на культуру корейскую, хотя, по сути, это было личным высказыванием об истории семьи автора постановки — Джаха Ку нелишний раз показал, что темы колониализма, глобализма и идентичности, столь милые театральным активистам, совсем не обязательно должны доминировать на сцене, а лирическим высказываниям они ничуть не помеха, если за дело берутся чувствительные и одаренные натуры.

Вообще, авиньонскую программу этого года во многом определили именно солисты, одиночки — словно в подтверждение того, что в наше время коллективные действия неэффективны и часто подозрительны, а сильные индивидуальные голоса все ценнее и ценнее. Особенно если речь идет о голосе британца ганского происхождения Бенджамина Клементина.

Фестиваль в этом году совершил необычный жест — отдал свою главную театральную сцену в Папском дворце под концерт.

Клементину пару раз помогал ансамбль музыкантов, но большую часть вечера он, босой афроангличанин с копной черных волос и в длинном черном пальто, провел на огромной сцене наедине с белым роялем. Не барочный певец, не джазовый импровизатор, не поэт-исполнитель и не французский шансонье — но все это сразу, Клементин, в перерывах между песнями решивший исповедаться залу о своих личных проблемах, к финалу вечера полностью овладел публикой авиньонского курдонера.

Ваш корреспондент не припомнит, чтобы зрители Папского дворца — а кто только из великих режиссеров ни пытался победить этот сложнейший зал — были так единодушны и так бурно реагировали на происходящее: Клементин запросто заставил их не только хором петь свое «nothing is final, everything gonna be fine», но и совместно перевести на французский, выучить и, подозреваю, превратить духоподъемный рефрен чуть ли не в фестивальный слоган.

Моноспектакли случаются даже в рамках тех жанров, где вроде бы им не место. Например, в цирке. Жоан Ле Гийерм вернулся на Авиньонский фестиваль после долгого перерыва. В его труппе «Цирк иси» всего один исполнитель — он сам, хотя, конечно, есть и ассистенты. Они помогают протагонисту управиться с хитроумными объектами, которые он сам приглашает на сцену или конструирует у нас на глазах; их он дрессирует, укрощает, а некоторые даже прямо здесь сам потом и разрушает. С чем-то Ле Гийерм управляется быстро, как будто разыгрывает клоунскую репризу, а другие номера превращает почти в медитацию. Например, очень долго выстраивает из одинаковых книг наклонные башни, чтобы потом сдвинуть их и оседлать, точно коня, которого медленно утягивают с арены, пока «пассажир» просто лежит, напряженно вглядываясь в одному ему видимую перспективу.

В сущности, Ле Гийерм всю жизнь ставит один и тот же спектакль, который полтора десятилетия назад назывался «Secret» (он приезжал в Москву на Чеховский фестиваль), а теперь, отчасти перелицованный, превратился в собственную анаграмму — спектакль «Terces».

Смотрится он совершенно по-другому. Ле Гийерм, конечно, стал старше, но по-прежнему носит высокие брюки с тайной сумкой на животе и остроносые ботинки — когда-то он выглядел брутальным, таинственным повелителем причудливого мира, сегодня смотрится как философ-одиночка, будто бы исследующий устойчивость не просто собственных странных фантазий, но собственно мира. И когда он вдруг начинает медленно крутить построенную из реек и дрожащую от собственной хрупкости спираль-лестницу, а потом взбирается на столь же хрупкую, собранную из тех же тонких деревяшек полусферу над ареной, кажется, что речь идет не о цирковых фокусах, а ни много ни мало о нашей планете.