НАМ 30 ЛЕТ («Nowa Fantastyka» 268 (361) 10/2012). Часть 3

15. Статья польского журналиста Михала Цетнаровского (Michał Cetnarowski), напечатанная на стр. 4—7, носит название:

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ, РЕЛИГИОЗНАЯ, ИСТОРИЧЕСКАЯ? Три десятилетия фантастики в Польше

(Socjologicznie, religijnie, historycznie? Trzy dekady fantastyki w Polsce)

Разделение на три отчетливых периода возникает почти спонтанно. Трудно перечислить всех, кто писал и кого читали в это время, но цель этого текста — не создание указателя, а попытка запечатлеть наиболее важные изменения, происходившие в польской фантастике. Отдельную статью аналогичной длины можно было бы написать о каждом из этих десятилетий.

Учитывая эти оговорки, давайте вернемся в прошлое.

Социологию во главу угла

Польские писатели-фантасты входили в 1980-е годы под влиянием Станислава Лема, всесторонне развитого автора, и это влияние было настолько огромным, что выход из-под него казался невозможным.

А таковой выход был обязательным, если кто-то помышлял об оригинальности. Помимо Лема, фантастику, конечно, писали и другие авторы, достигая значительной популярности – Конрад Фиалковский (Konrad Fiałkowski),

Яцек Савашкевич (Jacek Sawaszkiewicz)

и дуэт Кшиштоф Борунь-Анджей Трепка (Krzysztof Boruń-Andrzej Trepka),

но они значительно уступали великому краковянину по значимости тематики, бескомпромиссности понимания и литературному мастерству. Импульсом, помогшим польским фантастам избавиться от «комплекса отца», стало появление журнала «Фантастыка».

Как вспоминает Мацей Паровский, после выхода в свет всего нескольких номеров журнала его редакторы с удивлением обнаружили, что первую скрипку в отделе польской прозы начинают играть не известные писатели-фантасты, а дебютанты, привносящие в застоявшуюся атмосферу глоток свежего воздуха. Ежи Липка (Jerzy Lipka) со своим рассказом «Мухи, что побольше» (“Co większe muchi”) из первого номера замечательно вписался в антиутопическое, антитоталитарное направление фантастики, выступавшее под знаменем Зайделя.

В последующих выпусках журнала к нему присоединились дебютанты или почти дебютанты: Зимняк (Zimniak), Баранецкий (Baraniecki), Крес (Kres), Коханьский (Końchański), Земкевич (Ziemkiewicz), Колодзейчак (Kołodziejczak), Пекара (Piekara) и Орамус (Oramus) — писатели разного возраста, разных интересов и эстетических взглядов, объединенные верой в то, что фантастикой и в фантастике можно за что-то бороться и что-то изменить.

Все чаще стали появляться тексты «правоуклонистов», и в то же время, благодаря более близкому знакомству с творчеством западных авторов, польские писатели и читатели узнали, что фантастика может иметь множество граней; открыли для себя фэнтези и оригинальный хоррор. Польские писатели-фантасты начали выходить из-под купола легенды и авторитета Станислава Лема, чему способствовало то, что он сам все громче заявлял о своем уходе из художественной литературы и дистанцировался от научной фантастики. И даже если заявления молодых авторов, все чаще писавших «в пику Лему» не были подкреплены сопоставимым качеством текстов -- добавим здесь, поднятым им на уровень, до которого и ныне добираются немногие, -- перемены уже нельзя было остановить. Их движущей силой стало творчество Януша Зайделя (Janusz Zajdel), самого важного писателя-фантаста той эпохи.

Хотя Зайдель дебютировал в фантастике еще в 1961 году (рассказом «Tau Wieloryba» [“Тау Кита”], опубликованным в журнале «Młody Technik»), а в 1970-х годах выпустил три сборника рассказов и два романа, прорывом для его творчества стал роман «Цилиндр Ван Троффа» («Cylinder van Troffa»), опубликованный в знаменательном 1980 году.

Именно в этом произведении его литературное творчество впервые обрело столь интенсивное художественное выражение. В последующих романах — «Limes inferior» (1982), «Выход из тени» («Wyjśie z cienia», 1983),

«Вся правда о планете Кси» («Cała prawda o płaniecie Ksi», 1983), «Парадизия» («Paradyzja», 1984)

— писатель последовательно создавал замкнутые, склоняющиеся к тоталитаризму миры, смоделированные по образу Польской Народной Республики, увиденной из окна, но перенесенной в космос или земное будущее. А затем он разбирал эти конструкции на элементы и разоблачал их ложь, разрушительное влияние на личность, иллюзорность и лицемерие.

Этот метод не был новым, но его сочетание с современной и, казалось бы, невозможной в то время социально-политической критикой воодушевило и очаровало других писателей. Там, куда не доносился голос контролируемой цензурой «серьезной» литературы, или доходили только разного рода самиздаты, «молодежная литература о космических приключениях» нашла свое место и оказалась способной затрагивать вовсе даже взрослые темы. Вскоре за Зайделем последовали — или направились параллельным с ним курсом — такие авторы, как Внук-Липинский (Wnuk-Lipiński),

Вольский (Wolski),

Паровский (Parowski),

Орамус (Oramus)

и Земкевич (Ziemkiewicz),

а социологическая фантастика оказалась важнейшим художественно-литературным направлением десятилетия, сохранившимся и в последующие постпереходные годы. Отсюда взялся и спор о месте и значении «проблемной фантастики», призванной вести борьбу с далекой от идеала действительностью и обязанной реагировать на современные ее изменения, и «развлекательной фантастики», который в полную силу разгорелся в следующем десятилетии. Отсюда и все более частые обвинения, также предвещающие следующий период, в том, что фантастика запирается в «гетто» критиками и читателями извне сообщества: ощущение того, что, несмотря на затрагивание важных тем, писателей-фантастов воспринимают как авторов «космических приключений».

В конце десятилетия Лем опубликовал свой последний роман, пессимистичное «Фиаско» («Fiasko», 1987),

а на горизонте, в результате литературных конкурсов, организованных журналом «Фантастика», замаячили знаменитые дебютанты: Сапковский с «Ведьмаком» (Sapkowski “Wiedźmin”)

и Хуберат с шокирующим «Ты веенуся, Снеогг, я знаа...» (Huberath “Wrócieeś, Sneogg, wiedziaam...”).

Вместе с самыми динамичными молодыми авторами конца рассматриваемого периода они должны были показать весь свой класс в последующие годы под ясным небом капиталистической Польши. Следует также упомянуть шестнадцатилетнего Яцека Дукая (Jacek Dukaj), чей дебют символически совпал с началом нового десятилетия.

(Продолжение следует)