История русско-китайских отношений начинается с XVII века. Процесс освоения русскими Сибири и Дальнего Востока вывел Россию к берегам Тихого океана, в Приамурье и Приморье. После основания династии Цин и завоевания маньчжурами Китая маньчжуро-китайское феодальное государство начало осуществлять широкую экспансию на северо-восточных, северных и северо-западных рубежах, прилегавших к Великой китайской стене, пределами которой была в основном ограничена до XVII века власть китайских императоров.

Исторический процесс сближения двух государств шел на протяжении нескольких десятилетий. Освоение Сибири, начатое русскими землепроходцами еще в конце XVI века, привело к созданию ряда крепостей и укрепленных пунктов — Тюмени (1586), Тобольска (1587), Тары (1594). Поражение Сибирского ханства открыло перед русскими путь дальше на восток. В 1601 г. была заложена Мангазея, в 1604 г.— Томск, в 1618 г.— Кузнецк, в 1619 г.— Енисейск, в 1628 г.— Красноярск, в 1632 г.— Якутск. Нелегок был путь, которым шли казаки-первопроходцы, осваивая малозаселенные или не заселенные вовсе земли Сибири. Не было случайным и появление русских на берегах Амура, Зеи, Сунгари и Уссури. Северным путем из Мангазеи и южным из Томска через Енисейск и Красноярск они вышли в бассейн Енисея, оттуда по Нижней Тунгуске и Вилюйскому волоку или по Ангаре, Илиму и Кутскому волоку добрались до бассейна Лены. После основания Якутска этот город стал административным центром обширной территории в Восточной Сибири, базой для дальнейших обследований.

В результате морских экспедиций И. Перфильева (1633), И. Петрова (1633), Е. Бузы (1636) и открытия С. Дежневым пролива между азиатским и американским континентами (1648) русские получили представление о северных берегах восточной части Азии. Далее шло обследование более южных районов. В 1639 г. на побережье Охотского моря вышла экспедиция И. Москвитина, а четыре года спустя по Амуру и Охотскому побережью прошли землепроходцы во главе с В. Поярковым. 

[34]

Наконец, в 1649—1652 гг. несколько казачьих партий под общим руководством Е. П. Хабарова присоединили к русским владениям Приамурье, распространив на этот район власть русской администрации. Построив здесь остроги, казаки обложили ясаком местные народы и, заведя пашни, положили начало крестьянской колонизации края.

Если говорить об основных чертах и особенностях освоения русскими Сибири и присоединения этого обширного края к России, то главным здесь было экономическое освоение огромных пространств, колонизация Сибири как «хозяйственной территории» 1, т. е. прежде всего развитие земледелия, разведка и использование природных богатств, строительство городов. Много значило и налаживание контактов с местным населением, приобщение его к русской культуре. И хотя мероприятия, проводившиеся при этом правительством и местной администрацией, отвечали главным образом интересам феодального государства и его господствующей верхушки, они тем не менее способствовали развитию производительных сил этих удаленных от центра областей 2. Иными словами, русская колонизация Сибири дала мощный толчок экономическому и культурному развитию края.

На рубеже XVI и XVII веков китайская империя переживала период затяжного кризиса. Упадок династии Мин в начале XVII века совпал по времени с периодом возвышения и укрепления на северо-восточных окраинах империи новой крупной этнической общности — маньчжуров, потомков разгромленных монгольскими войсками Чингисхана чжурчжэней. Политическая активность и военные успехи первых маньчжурских правителей, Нурхаци и Абахая, не только способствовали консолидации и усилению маньчжурских племен, но и привели к вытеснению китайцев из Ляодуна и к заметному расширению и округлению маньчжурских владений, к распространению определенного влияния маньчжурских правителей на некоторые соседние племена и даже на Корею и Восточную Монголию 3. При этом наибольших успехов добились маньчжуры в ходе наступательных войн против своих ближайших соседей — монголов. К маньчжурским владениям были присоединены некоторые княжества Южной Монголии, в том числе Чахарское, предводитель которого Лигдан-хан как старший потомок Чингисхана считался всемонгольским ханом 4. В результате этих завоеваний маньчжуры оказались непосредственно у границ Китая, на восточном отрезке Великой стены.

Это продвижение маньчжурского влияния в сторону Китая во многом предопределило судьбу династии Мин. Вторгшись в Китай, маньчжуры заняли столицу империи — Пекин. Маньчжурские предводители объявили малолетнего Фу Линя — наследника Абахая — императором всего Китая (в литературе известен по названию годов своего правления как Шуньчжи). 

[35]

Так с 1644 г. начался долгий период правления иинской династии в Китае 5.

Объединение под властью маньчжурских правителей территорий Минской империи и земель Собственно Маньчжурии, равно как и присоединенных к ней монгольских княжеств, способствовало тому, что северные границы их империи вышли за пределы Великой стены. Создалась объективная обстановка, при которой сближение империи Цин и Русского государства и налаживание прямых контактов между ними стало серьезной и насущной необходимостью. При этом речь шла как о политико-дипломатических, так и о торговых связях. Инициатором в налаживании этих связей выступили русские.

Московское правительство еще в 1618 г. направило в Пекин свою первую миссию, во главе с И. Петлиным, открывшую сухопутный маршрут из Европы в Китай через Сибирь и Монголию 6. Императоры династии Мин положительно отнеслись к стремлению русских установить дипломатические и торговые отношения с их страной; в специальной грамоте, направленной в Москву, был санкционирован приезд новых посольств и торговых караванов, что соответствовало традиционной стратегической установке «юань цзяо цзинь гун» («привлекать дальних, нападать на ближних»). Русское государство тогда еще считалось «дальним» для Китая, ибо между обеими державами пролегали монгольские степи и почти еще не освоенные сибирские просторы. К середине XVII в., когда в Пекин прибыла следующая русская миссия, возглавляемая Ф. И. Байковым, обстановка уже значительно изменилась.

Укрепившись в Пекине и продолжая тянувшуюся долгие десятилетия борьбу за завоевание всего Китая, маньчжурские правители одновременно начали вырабатывать свою новую стратегическую внешнеполитическую концепцию. Переняв и активно использовав опыт традиционной китайской дипломатии, заимствовав и усвоив весь тот богатый арсенал принципов, методов и приемов, посредством которых китайские императоры на протяжении веков управляли своим государством и на базе которых они строили взаимоотношения с окружавшими Китай странами и народами, цинские политики заложили основы собственной дипломатии и внешнеполитической стратегии. Сущность того и другого сводилась к проведению активной наступательной политики, включавшей в себя в качестве неотъемлемого компонента военные операции, захватнические войны с целью расширения границ империи.

Следует заметить, что вся активная внешняя политика цинского Китая, благодаря которой пределы внутристенной территории страны были расширены за годы правления этой династии более чем вдвое, с самого начала зиждилась на классических китае-центристских представлениях, сформулированных в самых общих чертах еще в глубокой древности, в эпоху Чжоу.

[36]

Согласно схеме, разработанной в 1-м тысячелетии до н. э., Поднебесная изображалась в виде серии концентрических квадратов. Центральная часть схемы — это собственно китайские царства (Чжунго — современный Китай), располагавшиеся в пределах нескольких внутренних зон (фу); периферийная часть — это внешние зоны, где обитали зависимые племена, причем степень зависимости, размер и периодичность дани, выплачивавшейся центру в качестве символа вассальной зависимости, заметно уменьшались от ближних зон к дальним 7.

На протяжении веков эта китае-центристская схема воспринималась как эталон, считалась естественной нормой взаимоотношений Китая с его ближними и дальними соседями. Она закрепляла в сознании жителей Поднебесной империи их безусловную уверенность в собственном превосходстве над окружавшими их народами, воспринимавшимися в качестве «варваров». И хотя временами реальное соотношение сил вынуждало отдельных китайских правителей заключать договоры о «мире и дружбе» <с соседями, а то и выплачивать им дань, как это имело место при династии Сун, это никак не поколебало устойчивую этноцентристскую схему и сложившиеся на ее основе представления о мироустройстве и миропорядке: в глубине души китайцы всегда смотрели на иноземцев свысока и не считали их равными себе.

Этот китаецентристский догмат практически исключал идею равенства во взаимоотношениях с другими государствами и народами. Но реальная практика этих взаимоотношений напоминала о том, что иногда соседние государства, усиливаясь, становились угрозой для Китая. Пришедшие сами к власти именно таким образом, маньчжурские правители хорошо учитывали эту опасность. Не удивительно, что они считали одной из главных своих внешнеполитических доктрин ослабление сильных соседей, игру на противоречиях между ними. Естественно, что в разные периоды существования Цинской империи эта доктрина реализовывалась различно.

В середине XVII века территории к северу и северо-востоку от маньчжурского домена, населенные малочисленными племенными группами, часть которых была в свое время включена в состав восьми-знаменных маньчжурских войск, а другая откупалась от наезжавших из Нингуты маньчжурских купцов и воинских команд пушниной, женьшенем и другими продуктами своего скромного промысла 8, казались цинским правителям спокойной периферией. Но неожиданно из этого района пришли первые известия о появлении там чужеземцев, именовавших себя русскими.

Вначале цинское правительство сочло русских «особым племенем, обитающим по соседству с Нингутой» 9. Следуя традиционной политике первых маньчжурских ханов в отношении «местности Хэйлунцзян» 10, правительство императора Шуньчжи 

[37]

пыталось добиться «усмирения» русских в первую очередь военными методами, с помощью карательных экспедиций. Поскольку основные части цинской армии в то время вели боевые действия на юге Китая или были размещены в качестве гарнизонов в китайских городах, к берегам Амура и Сунгари, т. е. в далекий северный край, расположенный за пределами империи, были направлены специально сформированные для этого воинские команды, в задачу которых входило помешать продвижению русских в районе Амура. Однако операция не удалась. Посланный из Мукдена (Шэньян) отряд маньчжурских восьми-знаменных войск осадил русских в Ачанском остроге, но был наголову разбит казаками Е. П. Хабарова.

Весной 1654 г., в разгар подготовки к новой военной кампании против русских на Амуре, к границам Цинской империи подошел русский торговый караван, возглавлявшийся П. Ярыжкиным. Торговые операции, которые предлагали произвести русские, были малопривлекательны для цинской администрации, занятой решением военных и политических проблем. Для цинского правительства не было сомнения в том, что русских необходимо привести к покорности, по крайней мере на первом этапе добиться от них, как от любого другого государства, признания верховенства маньчжурского императора. Это была стратегическая цель, вытекавшая из самой концепции внешней политики. Оставалось лишь выработать приемы для ее реализации. Судя по дальнейшему ходу событий, при дворе решили, с одной стороны, рассматривать приехавших русских как официальное посольство от «даннического» государства и добиться от них выполнения соответствующих церемоний, а с другой — продолжать военный нажим на Амуре. Разумеется, руководители русского каравана ничего не подозревали о планах цинской дипломатии.

П. Ярыжкин и его спутники прибыли в столицу Цинской империи весной или в начале лета 1654 г. и провели там около года. Вряд ли такой срок был необходим для ведения торговых операций. Длительность пребывания первого русского казенного торгового каравана в Пекине скорее всего определялась тем, что цинские власти обусловили разрешение на торговлю предварительными переговорами в Лифаньюане (Палата по делам вассальных владений), где глава каравана должен был, сообщив сведения о своей стране, выполнить церемониал «коу-тоу» — девятикратного земного поклона, свидетельствуя тем самым, что он является представителем «даннического» государства.

С января 1655 г. цинское правительство активизировало подготовку к очередному «карательному» походу против русских на Амур 11. С 13 марта по 4 апреля цинские войска, оснащенные артиллерией (15 пушек), большим количеством огнестрельного оружия и различными осадными приспособлениями, пыта-

[38]

лись овладеть Кумарским острогом, где зимовал отряд О. Степанова. Русские успешно отбили все приступы, в маньчжурских войсках (по показаниям пленных, цинская армия насчитывала до 10 тысяч человек) подошло к концу продовольствие, и они вынуждены были отступить, понеся существенные потери 12. Следует отметить, что на сей раз военная акция была спланирована не в Нингуте или Мукдене, а в Пекине, руководил ею направленный из столицы известный маньчжурский полководец Мингардари. Но ему не удалось достигнуть решающего успеха, несмотря на огромное превосходство сил. Традиционная политика карательных походов, столь успешно применявшаяся маньчжурами и против соседних племен на Северо-Востоке и против ханств Южной и Северо-Восточной Монголии, в борьбе с русскими на Амуре не привела Цинов к победе.

-О провале очередной попытки «усмирения» русских военными силами в Пекине стало известно, очевидно, не позже мая 1655 г. В сложившейся обстановке задачи, стоящие перед империей, могла выполнить только дипломатия. Нажим на П. Ярыжкина был усилен. Трудно сказать, что сыграло большую роль: длительное безрезультатное «сидение» в Пекине, стремление любыми способами выполнить поручение и распродать «государеву казну», соответствующие «советы» цинских чиновников и перебежчика А. Русланова, который, вероятно, был переводчиком при переговорах, или неведение относительно действительной сути совершаемого, однако, как бы то ни было, П. Ярыжкин уступил.

В Лифаньюане пренебрегли тем, что глава каравана не имел при себе царской грамоты, которая удостоверяла бы его посольские полномочия. П. Ярыжкин заявил, что он «у своего великого государя первый человек» и что он может рассматриваться как посол Русского государства. Это было признано достаточным. После этого «посол» совершил обряд «коутоу» — «на колено припадши, кланялся» 13. Цинские чиновники доложили двору, что русский представитель «осведомился о здоровье (императора]» и часть привезенных им казенных товаров «представил в качестве дани», выполнив при этом правила этикета. Как и для всех, прибывающих ко двору с данью, для русских был устроен пир и «послам» выдано вознаграждение 14. Пока шла наконец-то разрешенная торговля, в Лифаньюане составили императорский указ русскому царю.

«Ваша страна находится далеко на северо-западе; от Вас никто никогда не приходил в Китай,— писал император Шунь-чжи царю Алексею Михайловичу. — Теперь Вы обратились к нашей цивилизации и прислали посла, представившего в качестве дани произведения Вашей страны. Мы весьма одобряем это. Мы специально награждаем Вас милостивыми подарками и поручаем незамедлительно отпустить с ними Вашего посла. [Эти подарки] выражают наше возвышенное желание всегда 

[39]

милостливо принимать чужестранцев. С благодарностью получив дары, навечно будьте преданы и послушны, чтобы ответить на милость и любовь, выраженные к Вам» 15. Этот указ был датирован 25 июня 1655 г. При цинском дворе и не подозревали, что в этот день исполнился ровно год, как из Тобольска в Пекин отправилось первое официальное русское посольство во главе с Ф. И. Байковым. В тот момент, когда караван П. Ярыжкина покидал столицу Китая, Ф. И. Банков и сопровождавшие его спутники, зимовавшие в улусах монгольского тайджи Аблая, направились к границам Цинской империи.

* * *

Прибытие к границам империи посольства Ф. И. Байкова было неожиданностью для цинской дипломатии. Маньчжурские чиновники не были готовы к его приему и встретили русских более чем холодно. Цинские эмиссары в Хух-хото (Гуйхуачэне) 16 вообще заявили гонцам Ф. И. Байкова, что они не дадут послу ни корма, ни подвод, так как у них нет императорского распоряжения на этот счет. Они посоветовали русским следовать на Калган (Чжанцзякоу).

Тем не менее разрешение на въезд в столицу империи было получено, и вторая (после И. Петлина) русская дипломатическая миссия 3 марта 1656 г. вступила в Пекин. Конечно, к русским представителям отнеслись настороженно.

Давая разрешение на въезд «очередного» русского посольства в столицу, маньчжурское правительство, казалось, могло бы рассчитывать на то, что прибывший посол подтвердит и закрепит результаты, достигнутые цинской дипломатией во время пребывания в Пекине П. Ярыжкина. По форме это должно было выразиться в точном соблюдении послом придворного церемониала, а от этого зависело бы и дальнейшее содержание цинско-русских отношений. Но посол, прибывший из Русского государства 17, не мог знать, что его миссия, по мнению цинской дипломатии, заключается лишь в максимальном соответствии планам маньчжурского двора и что государство, им представляемое, уже включено в систему внешних сношений Цинской империи.

Являясь личным представителем главы Русского государства, Ф. И. Байков доставил цинскому императору специальную грамоту от царя. В этом и заключалась одна из основных функций послов и посланников того периода — передавать личные обращения монархов друг другу. Ссылка на то, что он везет грамоту от своего государя к правителю принимающего его государства, по понятиям европейской дипломатии должна была обеспечивать свободный проезд дипломату по территории другого государства 18. Но, упомянув о грамоте, посол не должен был отдавать ее никому, кроме самого адресата 19.

[40]

Обращаясь к маньчжурскому императору Шуньчжи, царь Алексей Михайлович подчеркивал, что Русское государство исторически связано посольскими и торговыми отношениями с большим числом государств христианского и мусульманского миров 20. В грамоте объяснялись причины отправления Ф. И. Байкова послом ко двору цинского императора: «Для того, что ваше Китайское царство подошло нашие... отчины к украинным городам Сибирского царствия, хотим мы... с вами, богдыханом-царем, от нынешняго времени вперед быти в приятной дружбе и в любви и в ссылке так же как... с турскимисалтаны и с персидцкими шахи и с-ыными окрестными великими государи, братьями нашими» 21. Таким образом московское правительство предлагало Цинам установить обычные для того времени дипломатические отношения, признав равным ранг правителей обоих государств.

Русский посол стремился попасть на прием к императору для вручения ему царской грамоты, остальные вопросы казались для него второстепенными 22. Цинская дипломатия была не менее заинтересована в том, чтобы прибывший посол побывал «на утреннем приеме императора и представил в качестве дани привезенные им произведения своей страны». Эта стандартная формула цинских документов, относившаяся ко всем прибывавшим ко двору миссиям, означала признание верховенства цинского императора по отношению к остальным монархам и феодальным владетелям окружавшего мира. Следовательно, с их позиций маньчжурам было выгодно предоставить Ф. И. Байкову возможность нанести визит во дворец.

Цинские дипломаты занялись «подготовкой» посла к представлению императору. Из Лифаньюаня многократно приезжали чиновники, настаивавшие, чтобы русский посол прибыл в «приказ» посмотреть, как кланяются императору. Но Ф. И. Байков категорически отказался. Маньчжуры попытались воздействовать на него угрозами, что император может казнить его за непослушание. Но никакие угрозы не возымели действия: «Хотя- де царь велит по составам меня рознять, — ответил маньчжурам русский посол,— а царя вашего очей не видев, к вам, приказным людям, в приказ не еду и государевы любительные грамоты вам не отдам» 23.

Непреклонная позиция русского посла обсуждалась чиновниками Либу (Приказа церемоний), которые подали императору донесение: «Поскольку посол не знает нашего церемониала, нельзя удостаивать его аудиенцией». Император ответил: «Поднесенную дань отвергнуть, а послу приказать вернуться в его страну» 24.

Цинские чиновники возвратили Ф. И. Байкову «государевы любительные поминки», объяснив при этом русскому послу, что возвращение подарков происходит на основании распоряжения императора, так как посол отказался исполнить принятый ри-

[41]

туал. Таким образом, всю вину за неудачу посольства цинская дипломатия возложила на посла. Более того, перекладывая на него ответственность за срыв переговоров, маньчжуры постарались дискредитировать посла как дипломата, чье поведение было отклонением от общепринятой нормы. В пример ему они ставили П. Ярыжкина, который исполнил все повеления императора, совершив церемониал «коутоу» в Лифаньюане. Истинный смысл действий цинской дипломатии в отношении посольства заключался в том, чтобы добиться от русского правительства дальнейшего и более официального подтверждения вассалитета Русского государства по отношению к Цинской империи, начало чему, по мнению Цинов, было сделано в период «миссии» П. Ярыжкина.

Хронисты цинской династии зафиксировали в анналах внешних сношений периода правления Шуньчжи, что «в 13-м году был прислан посол с грамотой, чтобы преподнести ее на утреннем приеме государя и передать дань из предметов местного производства своей страны. Но так как прибывший посол не уразумел дворцовый ритуал, привезенная им дань была отвергнута, а он был выслан обратно» 25.

В момент нахождения Ф. И. Байкова в столице Цинской империи от русского посла ожидали лишь подтверждения уже «достигнутой договоренности», так как еще в период подготовки посольства цинская дипломатия уже добилась от П. Ярыжкина признания возможности вести отношения между двумя государствами на основе китае-центристской схемы. Однако официальному послу был дан точный наказ, подчеркивавший, что Русское государство лишь на условиях полного равенства сторон готово установить дипломатические отношения с цинским Китаем, тем самым признавая его великой восточной державой. Задача, стоявшая перед Ф. И. Байковым, была практически неразрешимой, что и подтвердилось в ходе его посольства.

Для цинской дипломатии неудача миссии Ф. И. Байкова означала провал попыток официально закрепить за Русским государством статус вассала Цинской империи. Цинское правительство не отказывалось полностью от дальнейших дипломатических мероприятий в этом направлении, но решило на данном этапе усилить в Приамурье военный нажим на Русское государство, чтобы сделать его дипломатов более покладистыми.

Обширные территории к югу от Амура, куда проникли как русские казачьи экспедиции, так и маньчжурские воинские команды, становились ареной дальнейшего военно-политического противоборства двух государств. Русской политике хозяйственного освоения края маньчжуры противопоставляли тактику превращения его в зону «выжженной земли», насильственно угоняя представителей коренного населения в пределы застенного Китая и включая их в состав восьмизнаменных войск.

[42]

Все эти факторы повлияли на отношение к прибывшей в Пекин в начале июня 1660 г. миссии И. С. Перфильева и С. Аблина. Русские документы об их деятельности в Пекине не сохранились. Но в «Цин шилу» имеется достаточно подробная запись, характеризующая позицию цинской дипломатии: «Через год (после отъезда из Пекина Ф. И. Байкова.— В. М.) белый царь опять прислал посла поднести грамоту и дань. Он находился в пути три года и только теперь прибыл» 26. Итак, очередной визит представителей Русского государства в столицу Цинской империи вновь рассматривался здесь, согласно традиции, как привоз «дани». Гонцы, очевидно, передали царскую грамоту в Лифаньюане. В этом документе в решительной форме было высказано предложение императору «для подкрепления дружбы и любви прислать послов своих, наказав им о всем подлинно, как нам... впредь с вами в дружбе и в ссылке быть» 27.

Послание из Москвы было рассмотрено членами Государственного совета и высшими сановниками империи. Однако цинская дипломатия полностью игнорировала предложения об установлении дружественных посольских и торговых отношений. Цинский двор обратил в первую очередь внимание на такие формальные элементы грамоты, как ее датировка, титул царя, манера обращения к императору. «В грамоте [белый царь] не соблюдает нашего календаря», — зафиксировали цинские чиновники 28. В данном случае смысл этого замечания заключался в том, что все вассальные государства должны были принимать у себя китайский лунный календарь и вести отсчет хронологии по периодам правлений китайских династий и отдельных императоров, а Русское государство хотя и начало присылать посольства с «данью», но посмело не пользоваться цинским календарем. Перечисление титулов русского царя и его родословной, то, чем один монарх отрекомендовывался, представляясь другому, было расценено как некая дерзость: «Сам называет себя (не получив на это инвеституры от цинского императора.— В. М.) великий государь, многие высказывания непочтительны» 29. Князья и сановники Государственного совета единодушно высказывались за то, чтобы привезенную «дань» отвергнуть, а посольство изгнать из столицы 30.

Итак, миссии И. Перфильева и С. Аблина угрожала та же участь, которая уже постигла посольство Ф. И. Байкова. И это свидетельствовало не только о полной незаинтересованности Цинов в установлении дипломатических и торговых связей с Русским государством, по крайней мере в той форме, в которой этого добивались русские, но и о достаточной убежденности цинского двора в том, что ему удастся вынудить московское правительство признать верховенство маньчжурского императора.

С этой точки зрения изгнание второго русского посольства 

[43]

и отклонение по формальным мотивам привезенных им грамот и даров могло привести и к нежелательным для маньчжурской дипломатии перспективам, например к длительному перерыву в отправлении посольств из Москвы. Следовательно, требовалось не только наказать, но в то же время и поощрить партнера. Эти мотивы, по-видимому, и определили характер окончательного решения, принятого императором по докладу Государственного совета.

«Хотя белый царь, [считая себя] главным над [многими] племенами, в грамоте хвастает и [высказывает] непочтительность, однако, будучи иноземцами, они [русские] хотят следовать нашей цивилизации. [Мы] должны быть снисходительны к ним и добрым отношением привлекать [их] на свою сторону», — писал Шуньчжи в указе от 10 июня 1660 г. 31. Он следующим образом оценивал действия царского правительства: «Русское государство находится далеко на западных границах, не приобщено к [истинному] просвещению. Но они смогли прислать посла с грамотой и поэтому, очевидно, они стремятся к дружественным отношениям» 32. В связи с этим Либу было отдано распоряжение устроить банкет в честь посланников и принять от них «дань». Ответные подарки царю, а также И. Перфильеву и С. Аблину Либу должно было выдать по своему усмотрению.

Вместе с тем император приказал не посылать ответное посольство в Москву и не отвечать на грамоту царя. Отказ в императорской аудиенции русским посланникам Либу должно было мотивировать содержащимися в царской грамоте проявлениями «непочтительности и зазнайства». Но тем не менее гонцов, доставивших этот документ, предписывалось отправить обратно в соответствии с принятым этикетом 33.

Таким образом, только в результате третьего визита русских представителей в Пекин цинскому правительству было вручено официальное предложение установить дружественные дипломатические и торговые отношения с Русским государством. Однако Цины, руководствуясь стремлением заставить московского паря признать верховенство цинского императора, не поддержали эту инициативу и оставили ее без ответа.

Тем не менее именно этот дипломатический контакт можно считать моментом установления отношений. Ведь в отличие от П. Ярыжкина, не имевшего полномочий, и Ф. И. Байкова, не имевшего возможности выполнить возложенную на него функцию, И. С. Перфильев и С. Аблин обладали и тем и другим, и с точки зрения любой дипломатии они, вручив царское послание чиновникам специального правительственного органа Цинской империи, полностью выполнили порученную им в Москве задачу.

Осенью 1669 г. в Пекин прибыл новый русский караван, возглавлявшийся С. Аблиным. Новый император Канси (собствен-

[44]

ное имя Сюань Е) принял русских торговцев «в роще и подачи им из перед себя подавал, и после стола корм и питье и торговать велел повольной, и отпустил их на посольской двор, а корм и питье за ними прислал вскоре» 34.

Так произошло то, чего не удавалось достичь ни одной из предыдущих русских миссий,— прием русских посланцев на императорской аудиенции. Обращает на себя внимание полное отсутствие каких-либо упоминаний о выполнении русскими посольского этикета, принятого при цинском дворе. Вряд ли Аблин решился бы умолчать о ритуале «коутоу» в своем отчете, ведь его действия контролировались его спутниками. Можно предположить, что прием «в роще», а не во дворце не требовал соблюдения ритуала, который предназначался как бы для другого случая. Не последнюю роль для реализации этого обходного маневра цинской дипломатии сыграла, очевидно, воля императора и то, что С. Аблин не являлся «настоящим» послом.

До отъезда из Пекина С. Аблин и его спутники еще трижды побывали на императорских обедах «в садах», правда, «царь за теми обедами не был». Зато русские представители подчеркнули в своем отчете, что «с ними ж де были за столом и Аблаевы бухарцы и иных тайш калмыки человек сот с 5, а их де, Сеиткула с товарыщи, садил всех выше» 35. Для русской дипломатии, травмированной предыдущими неудачами ее представителей в Пекине, это упоминание о подобающем месте для ее посланцев за императорским столом было весьма кстати.

Однако С. Аблин, представляя отчет о столь блестящих результатах своему правительству, не заметил даже того, что правит Цинской империей новый император, не тот, что находился на троне в его прежние приезды. Такого рода сведения считались дипломатией того периода исключительно важными, но они в данном случае не стали достоянием московских приказов.

Если С. Аблину и его спутникам явно пришелся по душе императорский обед, то русские, в свою очередь, не произвели на Канси особого впечатления. Вскоре он утвердил новый порядок приема монгольских и русских послов, согласно которому в случае совместного прибытия с «данью» (а русские неоднократно приезжали, например, вместе с посланцами Аблая) приказывалось «сажать джунгарских посланцев на наиболее почетном месте, послам халхасцев — садиться вслед за ними, а представителям Русского государства — за халхаскими» 36. Но и об этом Москва осталась в неведении.

Весь состав русского каравана был приглашен в Лифань-юань, где было произведено ответное подношение подарков императора русскому царю. «А поднося, [цинский чиновник] говорил им, что великого государя царь их бойдой дары принял с честию и великий государь пожаловал бы ево, велел и его дары принять, и вперед бы великий государь послов своих и для тор-

[45]

гу своих государевых людей присылал, а им де будет корм и всякое береженье и торг повольной против прежнего с прибылью» 37.

В это же время Цины направили нерчинскому воеводе Д. Д. Аршинскому требование выдать перешедшего к русским эвенкийского князя Гантимура. Д. Д. Аршинский в ответ решил перехватить дипломатическую инициативу, сделать шаг, который, в свою очередь, заставил бы цинскую дипломатию искать выход. Он отправляет в Пекин дипломатическую миссию во главе с казачьим десятником И. Миловановым. И. Милованов и его товарищи должны были предложить Канси не более не менее как вступить в подданство московского царя. И царь «учнет богдокана жаловать и держать в своем царьском милостивом призрении и от недугов ево в оборони и в защищение,— писал Д. Д. Аршинский,— и он бы, бокдокан, однолично у него, великого государя, был под его царьского величества высокою рукою навеки неотступно, и дань бы великому государю давал». Заканчивал же нерчинский воевода свое дерзкое предложение в духе тех царских грамот, которые давались Ф. Байкову и И. Перфильеву: «И великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича... людем с их людьми в ево государстве и на обе стороны торговать повольною торговлею» 38. Если же И. Милованова спросят в Пекине о Гантимуре, то ему следовало ответить, что Гантимур стар и немощен и поэтому его нельзя было прислать без специального указа царя, если же такой указ будет, то его, разумеется, исполнят. Д. Д. Аршинский сознавал всю степень ответственности за свой шаг перед правительством. Он дипломатично указал в грамоте, что поступил в соответствии с установлениями царских властей 39.

Как же был расценен демарш Д. Д. Аршинского императором и двором? Цинский источник гласит, что в мае 1670 г. «Русское государство прислало посла поднести грамоту о подчинении» 40. Таким образом, чиновники Лифаньюаня доложили императору как раз обратный смысл этого приезда русских представителей. На всякий случай цинские дипломаты указали, что они «не смогли понять полностью язык этой грамоты», и даже сравнили его с «таинственными письменами даосов» 41.

Итак, второй раз на протяжении 15 лет цинская дипломатия устраивала фарс по поводу мнимого принятия Русского государства в «данники» Цинской империи. Первый был разоблачен действиями в Пекине Ф. И. Байкова. Инсценировка же, которую проделали с И. Миловановым, по мнению цинских дипломатов, была логичным звеном в цепи: двукратное подношение «дани» «послами» Русского государства (миссия И. Перфильева и третий визит С. Аблина), направление «грамоты о подчинении». Следует отметить, что по крайней мере на первых порах двор и император поверили или сделали вид, что поверили в 

[46]

это. Этот период «иллюзорной» дипломатии, однако, не исключал реализацию вполне конкретных планов цинского правительства в отношении русского Приамурья.

Поэтому цинское правительство не сделало никаких распоряжений о прекращении военного нажима на русских в Приамурье. Наоборот, расширение зоны влияния империи являлось задачей, которую должны были в этой необъявленной войне выполнить знаменные войска, с тем чтобы подготовить почву для действий дипломатии по закреплению захвата. Крайняя малочисленность русских вооруженных отрядов, охранявших владения Русского государства на Дальнем Востоке, облегчала цинской армии выполнение этой задачи. Во второй половине 1670 г.— начале 1671 г. маньчжурские войска заметно активизируют свои действия.

Канси лично следил за действиями цинских войск и направлял их. Осенью 1671 г. в Пекин был вызван нингутинский цзян-цэюнь Бахай. Выслушав его доклад, император писал в своем указе: «Хотя русские искренне заявили, что переходят на нашу сторону, но следует обратить внимание на то, чтобы принимать меры предосторожности [при сношениях с ними]. Для этого тебе [Бахай] нужно обучать солдат и готовить лошадей, иметь наготове военное снаряжение, чтобы они не воспользовались внезапностью при осуществлении ими своих замыслов» 42.

В 1673 г. видные китайские феодалы У Саньгуй, Гэн Цзин-чжун и Шан Чжисин — «три князя-вассала», которые в свое время помогали маньчжурам завоевать весь Китай, подняли восстание, охватившее ряд провинций Юго-Запада и Запада, главным образом Юньнань, Гуйчжоу, Гуанси, Сычуань. Восставшие, главой которых стал У Саньгуй, установили связи с враждебным маньчжурам китайским государством Чжэнов на Тайване. В самой столице, когда началась война «трех князей-вассалов», группа заговорщиков-китайцев, возглавляемая Ян Чжилуном, попыталась организовать мятеж против цинского правительства, в который оказались вовлеченными широкие слои городского населения. При подавлении мятежа в Пекине маньчжурские войска проявили такую жестокость, что население в панике ринулось за городские стены, но Канси распорядился закрыть городские ворота, чтобы столица не опустела 43.

Восстание на Юге было разгромлено только в 1681 г., но на Тайване война против антицинских сил продолжалась. Цинская империя пережила самый серьезный кризис с момента ее создания, показавший глубокие социальные и национальные противоречия установленного маньчжурами режима. В сложившихся условиях в первой половине 70-х годов XVII века открывать третий фронт, развертывая агрессию против русских в Приамурье, цинское правительство не решилось. Тем более что в Пекине в начале февраля 1675 г. было получено известие о прибытии к границам империи нового русского посольства. 

[47]

Учитывая опыт предшествовавших дипломатических контактов, царское правительство решило поставить во главе нового посольства человека, хорошо осведомленного в дипломатической практике Европы и Востока. Именно таким человеком был переводчик Посольского приказа Н. Г. Спафарий, сравнительно недавно поступивший на русскую службу. До этого он выполнял дипломатические миссии валашского господаря в Париже и Стокгольме, знал несколько европейских языков, в том числе латынь. Будучи человеком широко образованным, он являлся автором ряда трудов на богословские и космогонические темы. Но, что самое главное, он знал восточные обычаи и дипломатию, с которыми познакомился во время пребывания в столице оттоманской Турции — Константинополе 44.

Следует отметить, что хотя в Пекине и стремились все русские миссии унифицировать как «посольства, прибывающие с данью» к маньчжурскому императору, однако, разумеется, цинская дипломатия четко различала ранг дипломата, прибывающего ко двору. Она помнила и урок, преподнесенный официальным послом царя Ф. И. Байковым, фактически дезавуировавшим действия П. Ярыжкина. Теперь, после длительного перерыва, вновь прибывал официальный посол царя, который также мог спокойно разрушить это странное сооружение из эфемерных «подношений дани», иллюзорных «грамот о подчинении» и обращенных как бы в холодную бесконечность императорских указов русскому царю — все то, что являло собой остов выстроенных Лифаньюанем дипломатических связей империи Цин с Русским государством.

15 мая 1676 г. русский посольский караван вступил в столицу цинского Китая. Империя переживала трудные дни: ожесточенные сражения на Юге продолжались, не давая решающего перевеса ни одной из сторон 45, ойратский хан Галдан развернул боевые действия против западно-монгольских и халхаских ханов, находившихся в союзнических и вассальных отношениях с Цинами. По сведениям цинской дипломатии, Галдан имел регулярные посольские отношения с Москвой. Поэтому для китайской дипломатии было крайне важно не допустить, чтобы русские смогли использовать ситуацию в своих интересах, применив параллельно дипломатические и военные средства. Однако в ходе предварительных переговоров в Букее (современный Цицикар) удалось установить, что, кроме представительного посольства, направленного с мирными предложениями, русское правительство не предпринимало никаких иных шагов.

В таком случае цинская дипломатия могла не изыскивать защитные варианты, а продолжать основную линию в отношениях с Русским государством, наметившуюся в предшествовавший период: закреплять его в качестве «подчинившегося», «даннического» государства, создавая одновременно предлог для вооруженного вмешательства в Приамурье.

[48]

Канси лично руководил действиями своих дипломатов, хотя по тактическим соображениям старался держаться в тени. Исполнителями воли и предначертаний императора были его советники, высшая знать и чиновничество, заседавшие в Государственном совете, канцлеры Нэйгэ (Государственной канцелярии), чиновники Либу и Лифаньюаня.

Опыт приема посольств, направленных до этого голландцами и португальцами, утверждал маньчжурскую дипломатию в мнении, что, используя заинтересованность европейцев в связях с Китаем, она может заставлять их выполнять необходимые церемонии, которые свидетельствовали бы о верховенстве цинского императора над этими странами 46.

Канси не терпелось получить официальное подтверждение версии о «подчиненности» Русского государства его империи, а также узнать ответ Москвы относительно дальнейшей судьбы Гантимура.

После почти двухнедельных споров, на которых речь шла фактически не о процедуре, а о признании статуса Русского государства как равного по положению империи Цин («они от своего предложения не хотят отступать, для того чтоб не учинилась равность меж обоих великих государей»,— говорил о цинских дипломатах посол), состоялась торжественная передача Н. Г. Спафарием царской грамоты цинскому правительству. Все произошло так, как и планировала маньчжурская дипломатия. Прибыв на придворцовую площадь Тяньаньмынь, посол спешился у каменной стелы (хуабяо), на которой были высечены иероглифы девиза годов правления Канси. Затем Н. Г. Спафарий и его свита «шли до двора и на двор пеши во многие разные врата и пришли в полату и тут поставлено место четвероугольное под желтым цветом, которого иной нихто у себя иметь цвета не смеет, а по левую сторону стояли ближние люди. И посланник, взяв у подъячих царского величества грамоты, и стал с ними, и у него взял правитель и положил на четвероугольном месте и поминки по иным местам. И Николай, ничего не говоря, также и ему ближние люди пошел назад и от столба поехал на подворье» 47.

Итак, прибывший посланник выполнил первое требование цинской дипломатии, он отдал царскую грамоту и «поминки» до императорской аудиенции. Канси затребовал прамоту и, выслушав ее перевод, заметил приближенным, что до сих пор подобных грамот от московского царя не получали в Цинской империи и что документ необходимо хранить «как некакое самое доброе дело» 48. Сам по себе перевод царской грамоты на маньчжурский и китайский языки представляет любопытный образец деятельности цинской дипломатии, он выполнен так, что весь документ звучал как набор извинений и просьб от низшего к высшему 49.

Цины не могли представить, что эта грамота царя не была 

[49]

прямо связана с предшествовавшим посланием Канси, они восприняли ее как непосредственный ответ. В этом свете миролюбивый тон и содержание русского документа, по мнению цинской дипломатии, свидетельствовали о том, что у Русского государства нет иного пути решения поставленных маньчжурами проблем, связанных с Приамурьем, кроме поисков мира с Цинской империей. И само посольство и дипломатические тонкости посла были истолкованы в Пекине как искусное прикрытие обнаружившейся слабости нового соседа империи.

Кульминационным пунктом принятия посольства была устроенная 15 июня императорская аудиенция. Следует отметить, что это не был прием, специально организованный для русского посольства. По придворному этикету Канси 5-го, 15-го и 25-го числа каждого месяца принимал имперских чиновников. В указанный день во дворце Тайхэдянь также состоялось пожалование очередных степеней гражданским и военным чиновникам, которые принесли императору свою благодарность, а затем «его величеству засвидетельствовало свое почтение прибывшее из Русского государства и представившее дань посольство белого царя» 50.

На площадь к дворцовому павильону Тайхэдянь были допущены лишь Н. Г. Спафарий и 20 человек из его свиты. Здесь они выполнили этикет «коутоу», правда, посол, до этого много споривший и отказывавшийся кланяться не по русскому обычаю, прибег к небольшой уловке: он «с своими людьми на три статьи поклонился, только не очень до земли и скоро» 51. После этого русского посла пригласили в Тайхэдянь, где он увидел сидевшего Канси и его приближенных. Однако император не справился о царском здоровье, как на это рассчитывал Н. Г. Спафарий, аудиенция прошла в молчании при традиционном чаепитии.

Посол выполнил почти весь церемониал «даннического посольства», а от обсуждения интересовавших его вопросов цинская дипломатия пока уклонилась. Имперские документы по- своему отразили суть происшедшего: «Русский белый царь (чаханьхан) прислал своего сановника Николая Гавриловича представить местные произведения в качестве дани и поднести грамоту. [В грамоте пишет:] „Русское захолустье находится очень далеко, с древности никогда не имели связей с Китаем, не знаем китайского языка, не знаем, в какой форме подносить грамоты. Ныне специально обращаемся к цивилизации с искренним желанием иметь сношения, направляя посольства с данью"» 52.

В день представления ему русского посланника Канси издал специальный указ: «Местоположение Русского государства весьма отдаленно. [Тем не менее] они искренне обратились к цивилизации, специально направили своего сановника поднести в качестве дани местные произведения. Это достойно всяческой

[50]

похвалы. Доложившим об этом членам Государственного совета [вновь] обсудить и донести» 53.

Итак, дела посольства шли с точки зрения европейской дипломатии весьма странным образом. Грамоту посланник вручил, не получив ответа от того, кому она была адресована; он побывал на аудиенции, но фактически не был принят лично императором; члены посольства по-прежнему находились как бы в заточении; торговые операции под разными предлогами не допускались цинскими властями.

По сути дела, итог посольства был заранее предопределен. Цинская дипломатия, добившись от русского посланника исполнения придворного церемониала, предназначенного для послов «даннических государств», фактически отказывалась от развития нормальных дипломатических отношений, так как это противоречило бы ее планам военного решения создаваемой ею в отношениях с Русским государством «амурской проблемы».

Вообще же дальнейшие связи с Русским государством советники императора представляли себе исключительно как одностороннее принятие в качестве милости послов из Москвы, но при заранее определенных условиях. «Если русский белый царь доставит наших беглецов,— докладывали они Канси,— и ежегодно без перерыва, отправивши посла, будет спрашивать о здоровье и доставлять дань, то в случае, если тогда он представит императору доклад, прося чего-либо, пусть надлежащее министерство переговорит о том, следует ли его наградить или нет» 54.

1 сентября 1676 г. глава Лифаньюаня Амухулан подтвердил отказ цинского правительства дать послу ответ на грамоту царя и содержавшиеся в ней предложения о развитии отношений между двумя государствами. Возвращение Гантимура, беспрекословное подчинение цинскому дипломатическому этикету (т. е. признание своей зависимости от Цинов) и свертывание хозяйственного и административного освоения Приамурья являлись непреложными требованиями, исполнение которых могло бы изменить позицию императорского правительства. А до тех пор, подчеркнул глава внешнеполитического ведомства цинского Китая, «чтоб отнюдь никакие люди от вас ис России и ис порубежных ни с какими делами и с торгом не приходили, потому что указ бугдыханов так постановлен» 55. Таким образом, для оказания нажима на русское правительство Цинская империя в одностороннем порядке объявила о фактическом разрыве дипломатических и торговых связей с Русским государством.

[51]

Через несколько дней посольство Н. Г. Спафария покинуло Пекин и, претерпев большие трудности, зимой 1676 г. возвратилось в Нерчинск. 

* * *

В начале 80-х годов маньчжурский император принимает решение использовать все силы и возможности империи для захвата русского Приамурья. Канси проанализировал причины провала предыдущих планов: отдельные вооруженные рейды на Амуре не приносили решающей победы маньчжуро-китайскому оружию, так как русские либо разбивали даже превосходящие их по численности отряды маньчжуров, как было под Ачанским и Кумарским острогами, либо, сами потерпев поражение, быстро восстанавливали свои относительно небольшие силы; угон в глубинные районы Маньчжурии местного населения с целью лишить русских опоры в Приамурье не только не дал желательных результатов, но и привел к обратному эффекту—местные племена начали активно переходить на сторону русских, ища у них защиты от цинских войск; попытка дипломатическими мерами выманить Гантимура и тем самым повлиять на обитателей Приамурья была разгадана русской дипломатией.

Избирая путь войны, Канси должен был не только подготовить армию, но и предпринять широкие дипломатические акции. Особая миссия дипломатии обусловливалась тем, что Цинская империя начинала войну против государства, которое на протяжении почти 30 лет периодически добивалось мирных отношений с Китаем, направляя для этого специальных послов. Все это было зафиксировано в династийных хрониках. Поэтому необходимо было выработать такую версию событий, которая оправдывала бы эту захватническую войну в глазах и современников и потомков. Цинской дипломатии, таким образом, предстояло указать на цели войны, найти для нее благовидный и «справедливый» повод, обеспечить успех военных действий во время их проведения и, наконец, обосновать «право» на приобретение для империи новых земель в случае победы и закрепить захват специальным дипломатическим актом.

Объектом главного удара была определена русская крепость Албазин — административный центр русского Приамурья. Захват Албазина позволил бы расчленить русские владения в Приамурье, отрезать Нижний Амур от Нерчинского воеводства. В июне 1685 г. цинская армия подошла к Албазину. Русские отвергли предложение о капитуляции. Первые приступы не дали победы цинским войскам. Тогда город был подожжен. 16 июня русская крепость капитулировала. В соответствии с императорским эдиктом ее защитникам была сохранена жизнь. Основная часть из них — 300 человек — во главе с воеводой А. Толбузиным направилась в Нерчинск, небольшая группа ушла в Якутск. Разрушив город, цинские войска возвратились в Мэргэнь, оставив в Айгуни флот и гарнизон 56.

После ухода маньчжурских войск, не тронувших даже хлеба вокруг города, А. Толбузин и направленный ему на помощь с 

[52]

воинской командой А. Бейтон восстановили Албазин, значительно усовершенствовав его фортификацию. В течение осени 1685 г. и зимы 1685/86 г. цинские отряды продолжали отдельными рейдами тревожить территорию Албазинского уезда, нанося ущерб деревням и заимкам. Летом же 1686 г. цинская армия вновь осадила русскую крепость, но взять ее не смогла, несмотря на то, что имела огромный численный перевес в живой силе и вооружении. Умелая и исключительная по своему героизму оборона Албазина сорвала дальнейшее продвижение цинских войск, сковала их вокруг крепости и заставила понести большие потери.

Русское правительство, узнав о событиях под Албазином, еще в январе 1686 г. приняло решение о мирном урегулировании конфликта. Цинские послы прибыли на переговоры в русский город Нерчинск на 70 военных судах, а общая численность маньчжуро-китайских войск, фактически оккупировавших Албазинское воеводство и находившихся во время переговоров под Нерчинском, составляла около 15 тысяч человек.

Выдвинув территориальные притязания, маньчжуры фактически блокировали Нерчинск, к которому кроме конницы была ими подведена флотилия с пушками. О намерении цинского посольства при переговорах в Нерчинске применить силу говорят цинские хроники и документы. Секретный указ Канси давал цинским послам право поступать «в соответствии с обстоятельствами» 57. Под угрозой применения военной силы русский уполномоченный Ф. А. Головин вынужден был пойти на уступки.

29 августа 1689 г. близ г. Нерчинска состоялось подписание первого русско-китайского Нерчинского договора.

Находясь в обстановке военного давления со стороны цинских вооруженных сил, Ф. А. Головин вынужден был отказаться от г. Албазина. По Нерчинскому договору граница между Россией и цинским Китаем не была установлена в общепринятом смысле. От верховьев реки Аргуни она намечалась до слияния с р. Шилкой, при этом левый берег оставался во владениях России, правый — отходил к цинскому Китаю. Затем рубеж переходил на р. Горбицу. Поскольку в то время горные хребты в Приамурье были еще плохо изучены, то в тексте договора граница по ним не могла быть точно указана.

Земли к югу от р. Уди до пограничных гор были оставлены неразграниченными между двумя государствами, поскольку ни та, ни другая сторона не имели полномочий на ведение переговоров о разграничении этих земель.

Другими статьями Нерчинского договора разрешалась свободная торговля между подданными обоих государств и устанавливались правила регулирования различного рода пограничных инцидентов 58.

С правовой точки зрения Нерчинский договор не соответствует межгосударственным договорным актам того времени. 

[53]

Так, географические ориентиры в тексте трактата неясны, даны схематично, в самых общих чертах. Стороны не совершили обмена картами района разграничения в Приамурье. Совместной демаркации границы на местности произведено не было. Правда, договор предусматривал для мапьчжуро-китайской стороны право постановки у границы каких-либо «признаков» 59.

Таким образом, в последней четверти XVII века согласно Нерчинскому трактату, навязанному России под угрозой применения силы в результате незаконной оккупации русской территории многочисленными маньчжуро-цинскими войсками, русское правительство вынуждено было пойти на некоторые уступки, отдав часть своих земель на левом берегу Амура и правом берегу Аргуни. Хотя Китай и получил по этому договору право на эти территории, существенно иметь в виду, что и в последующие годы он фактически не реализовывал это право и не имел в этом районе полного суверенитета в силу данного при заключении Нерчинского договора обязательства не возводить строений на месте бывших русских острогов 60.

Некоторые документы цинского правительства проливают свет на истинные цели и характер его действий в период заключения договора: в указе Канси от 7 сентября 1700 г. прямо сказано, что по разграничению в Нерчинске Китай получил то, на что не имел права. При этом фактически признано, что народы Приамурья зависели от русских, что явно противоречит другим заявлениям о якобы имевшем место цинском подданстве этих народов, заявлениям, встречавшимся в документах маньчжурских дипломатов периода проведения конференции и легшим затем в основу позиции цинского правительства при заключении Нерчинского договора. Вот что писал в своем указе Канси: «Земли русских весьма отдаленны. Они живут на северо-западе близ моря и весьма почтительны и верны. Когда Галдан, находясь в стесненном положении, попросил помощи у них, они воспротивились и не согласились. В прежнее время, когда послали лиц для установления границ, предложили сделать границу на восток от земель Нерчинска. Нерчинск с другими местами первоначально был землею бурят и урянхайцев; они все жили в лесах, занимались ловлей соболей и назывались лесными людьми. Впоследствии русские, сделавшись сильными, овладели ими и подчинили себе. С тех пор прошло уже 50—60 лет. Поэтому поистине надо заботиться о них» 61.

* * *

Нерчинский договор был завершающим аккордом первого этапа русско-китайских отношений. Он подвел итоги, выявил соотношение сил и на довольно долгий срок зафиксировал линию, которая отделяла владения русских на Дальнем Востоке от тех, на которые претендовали маньчжурские правители.

[54]

Начиная с XVIII века центр тяжести русско-китайских контактов и взаимосвязей перемещается на запад, в район Центральной Азии, который постепенно становится средоточием политической активности множества народов и государств. Кроме того, именно через этот район уже с конца XVII и тем более в XVIII веке стали пролегать важнейшие торговые пути и осуществляться активный торговый обмен как местного характера, так и транзитный, через посредство русских купцов.

Русское правительство Петра I, много сделавшее для расширения торговых связей и политического влияния России, ставшей к этому времени одним из могущественнейших государств мира, немало внимания уделило и взаимоотношениям в Центральной Азии. Постепенное продвижение русских в сторону Южной Сибири и Казахстана сопровождалось освоением этого обширного края, сооружением крепостей и оборонительных линий для защиты новопоселенцев и, главное, развитием сельского хозяйства, ремесел, торговли. Смутные сведения о богатых золотым песком речных долинах южного Туркестана побудили Петра I послать экспедицию подполковника И. Бухгольца обследовать путь к ним. И хотя Бухгольц в результате ряда причин, в первую очередь из-за сложной политической обстановки в Джунгарии, выполнить это задание так и не сумел 62, его экспедиция, как и ряд других, привела к освоению русскими Прииртышья (Иртышская линия), Горного Алтая, Южной Сибири, что способствовало выходу русских владений к кочевьям казахов и монголов.

Продвижение русских на юг вызвало сильное противодействие со стороны правителей Джунгарского ханства, чьи позиции 8 районе Центральной Азии были в начале XVIII века, несмотря на понесенное джунгарами тяжелое поражение в войне 1690— 1697 годов с цинским Китаем 63, наиболее сильными. Стремление не допустить сближения джунгаро-ойратских правителей с Москвой было одной из важных задач цинской дипломатии на протяжении ряда десятилетий. Обострение соперничества России и Джунгарии за центральноазиатские территории и проживавшее там местное население, значительная часть которого явно тяготела к России и готова была при случае принять русское подданство, было в известной мере выгодно цинскому Китаю, и он не преминул этим воспользоваться.

Уже в 1712 г. из Китая было направлено к русскому подданному, кочевавшему в степях Прикаспия, калмыцкому хану Акже посольство, которое должно было побудить его выступить против правителей Джунгарии в составе создававшейся цинским Китаем антиджунгарской коалиции. Путь посольства лежал через Сибирь. Ему было разрешено в случае приглашения в русскую столицу провести переговоры и с правительством Петра I. Однако русские власти, менее всего желавшие занять активную антиджунгарскую позицию, которая могла бы быть 

[55]

выгодно использована Пекином, вели себя в отношении указанного посольства крайне сдержанно. Переговоры с цинскими дипломатами были проведены в Тобольске и в ставке Аюки. Заверения в дружбе, советы перебросить из Сибири для нужд войны со шведами дополнительные войска с гарантией при этом неприкосновенности со стороны цинских властей русских владений на востоке, а также прямые предложения уступить России в случае успеха антиджунгарской коалиции часть земель Джунгарии не дали результатов 64. Единственное, на что могли рассчитывать в этой ситуации цинские власти,— это был нейтралитет русских. Но и этого было не так уж мало.

Не добившись прямой поддержки у Аюки и у русских, но заручившись их нейтралитетом, цинские власти усилили давление на джунгарского хана. Результатом этого было изменение в политике джунгарского хана Цеван-Рабдана, который предпочел прекратить противодействие русским и даже обратился к ним за помощью. Переговоры об этом велись в ставке Цеван-Рабдана в 1716 и 1719 гг. Петр I готов был склониться к принятию Джунгарии под покровительство России, для чего туда в 1722 г. был направлен с миссией капитан И. Унковский. Однако последовавшая за этим смерть императора Канси удержала Джунгарию от союза с Россией 65.

Ведя тонкую игру на противоречиях России и Джунгарии, цинские дипломаты одновременно стремились размежевать захваченные ими земли Халхи и русские владения. С этой целью они настаивали на скорейшем разграничении сфер влияния в районе Северной Монголии. Еще в 1717 г. Канси упрекал русские власти в том, что они «считают мирное соглашение главным, а вопрос о Халхе второстепенным», и приказал в качестве средства давления запретить «русским торговать привезенными товарами и отклонить все их просьбы» 66.

Как упоминалось, торговля была одной из важных сторон освоения русскими Сибири и районов, прилегавших к Центральной Азии. Через эти вновь освоенные русскими районы беспрепятственно двигались в Китай многочисленные русские торговые караваны. Для упорядочения русско-китайской торговли и получения от нее максимальных выгод для казны Петр I установил государственную монополию на «китайский торг». В Китае хорошо понимали важность, которую придают торговле с их империей иностранцы. Проблемы внешней торговли здесь всегда рассматривались и оценивались сквозь призму политики управления «варварами» и с учетом бесспорного приоритета политико-престижных интересов империи. Японский исследователь М. Банно, ссылаясь на эту традицию, приводит в качестве примера доклад цинского министра Ци Ина императору Даогуану (собственное имя Минь Нин, 1826—1850), в котором говорилось: «Торговля жизненно необходима дли иностранных государств. Поэтому искусство императорского двора при осуществ- 

[56]

ленни руководства, направленного на сдерживание этих государств, состоит в том, чтобы ко всему относиться беспристрастно и чтобы, не применяя жестоких мер, сохранять, насколько это возможно, основные принципы» 67.

Эта генеральная линия умело использовалась и в XVII и тем более в XVIII веке. Еще в 1694 г. цинское правительство в специальном письме, направленном сибирским администраторам, ограничило число русских, прибывающих с караванами в Пекин, двумястами человек 68, приравняв тем самым русские торговые караваны к джунгарским. С 1698 по 1719 г. в Китай прибыло десять русских караванов (1696 г.— С. Лянгусова и И. Саватеева; 1700 г.— Г. Бокова и Г. Осколкова; 1704 г.— И. Саватеева; 1706 г.— Г. Осколкова; 1708 г.—П. Худякова; 1710 г.— И. Саватеева; 1712 г.— П. Худякова; 1714 г.— Г. Осколкова; 1716—1717 гг. — М. Гусятникоза; 1718 г. — В. Ивина). При этом определенный Петром I регламент соблюдался еще не очень строго: несмотря на заметный рост доли казенных товаров, в общем объеме оборота преобладали частные 69.

Отлично сознавая, сколь действенной мерой в их руках является ограничение торговли, цинские власти на протяжении всего XVIII в. активно использовали этот рычаг, особенно во взаимоотношениях с монгольскими ханствами и с Россией. Поэтому не удивительно, что и в 1718 г., вскоре после решения Канси ограничить торговлю с русскими в качестве меры за нежелание России вести переговоры о разграничении, русским властям был отправлен «лист», извещавший о нежелании Китая в дальнейшем пропускать русские караваны в Пекин 70. В ответ на это в 1720 г. со специальной миссией в Пекин был послан Л. В. Измайлов. Хотя посол, выполнив установленный церемониал, был весьма дружественно принят цинским императором 71, добиться подписания договора о торговле он так и не сумел, причем все содержание переговоров Л. В. Измайлова свидетельствует о том, что цинские власти связывали вопрос о русско-китайской торговле с желанным для них территориальным разграничением 72.

Не удивительно, что, заинтересованное в развитии русско-китайской торговли, правительство Екатерины I в 1726 г. направило в Пекин новое посольство — на сей раз с полномочиями вести переговоры о разграничении территорий в районе Монголии. Главой посольства был назначен С. Л. Владиславич-Рагузинский, который подписал 20 августа 1727 г. с представителями цинского Китая Цырен-ваном, Ба Сыге и Тулишэнем предварительный Буринский договор. Этим договором была определена граница между Россией и Китаем от сопки Абагайту у реки Аргуни (где заканчивалась граница, намеченная по Нерчинскому договору 1689 г.) до перевала Шабин-Дабага. Несколько позже, 21 октября, на реке Кяхте посол подписал также Кяхтинский трактат, в который в качестве статьи 3 вошел текст Бу- 

[57]

ринского договора. Кяхтинским трактатом были определены не только уже упомянутая граница, но также условия русско-китайской торговли. В Пекине была учреждена Русская духовная миссия, определялись правила ведения дипломатической переписки и др. 73. На переговорах в Кяхте маньчжуро-китайская сторона подняла было и вопрос о неразграниченном Удском пространстве, но было решено в подтверждение решений Нерчинского договора оставить Удское пространство неразграниченным 74.

Достигнув соглашения с Россией по ряду важных вопросов и тем обеспечив себе сравнительно прочный фланг, цинское правительство начало энергичное наступление против своего основного противника в Центральной Азии — Джунгарии. С 1729 г. участились военные столкновения между цинскими и джунгарскими отрядами, которые достигли еще больших размеров в 1732—1733 годы. Однако в конечном счете война не привела к успеху какой-либо стороны, и Цины вынуждены были пойти на переговоры. Впрочем, переговоры тоже не решили проблемы, хотя по соглашению 1737 г. район Монгольского Алтая был признан буферной зоной между владениями цинского Китая и Джунгарии 75. В ходе ойрато-цинской войны 30-х годов правительство Китая дважды, в 1730 и 1732 годы, посылало через Россию дипломатические миссии к калмыцкому хану с просьбой о поддержке Цинов в борьбе с джунгарами. Обе эти миссии побывали в Москве и Петербурге и были приняты при дворе Анны Иоанновны 76. Хотя успеха ни одна из них так и не добилась, существенно заметить, что это были первые китайские посольства, достигшие русской столицы и официально принятые там.

Середина XVIII века характеризовалась наивысшим обострением международной обстановки в районе Центральной Азии. Приближался момент развязки всех тех хитроумных, запутанных политико-дипломатических узлов, которые столь умело вязались цинскими дипломатами и правителями. К этому времени пределы России и цинского Китая в этом районе Азии еще больше сблизились. Россия приняла в свое подданство ряд казахских ханств 77, что способствовало освоению новых южных территорий и продвижению сферы русского влияния в район оз. Балхаш. Это продвижение вновь обострило русско-джунгарские отношения, но силы Джунгарского ханства были уже ослаблены. В то же время цинский Китай в середине XVIII века приступил к активным действиям против Джунгарии.

Воспользовавшись соперничеством и борьбой за власть между преемниками умершего в 1745 г. Галдан-Церена, цинский Китай оказал поддержку одному из них, Амурсане, и с его помощью сильно укрепил свои позиции. Правда, в 1755 г. упрочивший свою власть в Джунгарии Амурсана выступил против своих покровителей. Но было уже поздно. Цинский Китай, получивший к гому же желанный предлог для карательной акции 

[58]

 (наказание вероломного взбунтовавшегося вассала), в течение нескольких лет полностью разгромил Джунгарию, уничтожив при этом почти все ее население 78.

Экспансия цинского Китая в Джунгарии встревожила русскую администрацию. Рушилось устоявшееся соотношение сил, резко менялась политическая карта, причем менялась в пользу наиболее сильной из держав, действовавших в Центральной Азии. Разумеется, русские власти стремились как-то ограничить действия цинского Китая: было отдано распоряжение беспрепятственно пропустить в русские пределы беглых джунгаров и предоставлено убежище потерпевшему неудачу Амурсане. Однако больше этого ничего нельзя было предпринять, если не считать ускорения процесса принятия в русское подданство населения Горного Алтая, опасавшегося прихода туда цинских войск 79.

Захват Китаем Джунгарии открыл ему путь далее на запад. Цинские войска появились рядом с казахскими и киргизскими кочевьями. В Казахстане сложилась нелегкая обстановка. С одной стороны, казахи были довольны разгромом их соперника Джунгарии и даже претендовали на освободившиеся теперь джунгарские кочевья, ранее принадлежавшие казахам, с другой — они опасались могущества цинского Китая и предпочитали использовать поддержку России. И хотя цинские власти знали, что значительная часть казахских и киргизских племен является подданными России, тем не менее они оказывали большое давление на предводителей кочевников, побуждая тех из них, кто кочевал поблизости от вновь присоединенных к цинскому Китаю джунгарских кочевий, принять китайское подданство.

Между империей Цин и Россией назревал конфликт. Хотя формальным поводом для него был вопрос престижа, связанный с требованием выдачи «вероломного» Амурсаны, фактически причиной его в гораздо большей степени был вопрос о казахских кочевьях. Переписка петербургского Сената и пекинского Лифаньюаня по этим вопросам полна взаимных претензий и объяснений. При этом Пекин выступал с недвусмысленными угрозами, но дело кончилось тем, что цинский Китай предпочел отказаться от дальнейшего обострения отношений, ибо этого требовали затянувшиеся военные действия в Кашгарии.

Присоединение к Китаю Кашгарии и создание на месте бывшей Кашгарии и Джунгарии нового протектората-наместничества Синьцзяна создали принципиально новую обстановку в Центральной Азии. Главным соседом цинского Китая становится Россия. И хотя еще на протяжении нескольких десятилетий такие казахские правители, как султан Аблай, временами пытались занимать позиции двоеданцев, что было связано с серьезными внутренними интересами возглавлявшихся ими владений 80, фактически на протяжении всей полосы степей вплоть 

[59]

до пределов среднеазиатского Коканда Китай граничил с Россией.

К середине XVIII века сильно изменились представления цинских правителей о России и русских. Если в конце XVII века и даже в начале XVIII веке к России относились как к «мелкому вассальному государству» 81, то теперь о России говорилось в гораздо более уважительном тоне: это государство, «с которым наша династия в течение длительного времени считает себя находящейся в хороших, дружественных отношениях» 82. Разумеется, это еще не означало отказа от привычных китаецентристских схем в отношениях с внешним миром, в том числе и с Россией. Но существенно, что эти схемы все более очевидно отходили на задний план, тогда как на передний выходила естественная, хотя и вынужденная необходимость вести с русскими переговоры на равных.

Русско-китайские отношения второй половины XVIII века были обусловлены стремлением обеспокоенной агрессивными действиями цинских войск России к укреплению своих оборонительных рубежей в Казахстане и Южной Сибири. Постепенно осваивались и заселялись пустующие земли, проводилось строительство новых линий и укреплений с тем, чтобы все они вместе составили единую мощную цепь оборонительных сооружений. Параллельно с этим шло дальнейшее включение местных казахских и киргизских племен в состав России, хотя при этом русские сталкивались с противодействием не только цинского Китая, но и все усиливавшегося Кокандского ханства. Что касается цинского Китая, то, достигнув апогея своего внешнеполитического могущества на рубеже 50—60-х годов XVIII века, он затем начал вступать в полосу длительного упадка. Соотношение сил в районе Центральной и Средней Азии на рубеже XVIII— XIX веков снова стало меняться, но на сей раз в пользу Коканда и Российской империи.

Для России по-прежнему весьма важной проблемой было расширение и развитие торговли с Китаем, причем после аннексии цинскими войсками монгольских территорий, Джунгарии и Кашгарии, этот вопрос стоял даже еще более остро, ибо вместе с указанными территориями под власть Китая отошли многие из тех средне- и центрально-азиатских рынков, которые уже начала активно осваивать Россия и к использованию которых она теперь, в начале XIX века, стремилась еще более энергично. Через важные торговые пункты — Кяхту, Кульджу (Или), Чугучак (Тачэн) —русские купцы вели оживленную торговлю с Собственно Китаем 83. Значительная часть русских товаров приходилась также на долю торгового оборота купцов-посредников из числа андижанцев, выходцев из Коканда, которые фактически монополизировали кашгарскую торговлю. Точных данных о торговых оборотах в целом нет, есть лишь данные по от-дельным пунктам, прежде всего о торговом обороте с Кяхтой 

[60]

или за отдельные периоды с Синьцзяном. Но даже эти неполные данные свидетельствуют о том, что обороты заметно возрастали, причем Россия настойчиво стремилась к еще большему их увеличению.

Именно стремление к расширению торговли России с Китаем, к дальнейшему обеспечению прав русских торговцев было побудительным стимулом для отправления в Пекин ряда миссий. В 1805—1806 годы была послана миссия Ю. Головкина, но посол был вынужден возвращаться, не доехав до Пекина, ибо уже в Урге его пытались заставить выполнить унизительный поклон перед символическим изображением императора Цзяцина (собственное имя Юн Янь); затем также и ряд других миссий, в том числе неофициальных, целью которых (как миссии Н. Любимова в 1845 г.) было выяснить возможности для увеличения торговых операций в приграничных и периферийных районах Цинской империи.

Россия поставила своей целью узаконить для русской торговли новые пункты, кроме единственно до того официально разрешенного — Кяхты. Вначале это требование, переданное в 1847 г. через чиновников Русской духовной миссии 84 от имени Сената в Лифаньюань, было отклонено под тем предлогом, что не соответствует принятым нормам и даже нанесет вред торговле в Кяхте 85. Однако Россия продолжала свою политику. К тому же к середине XIX века русские владения были расширены за счет Семиречья и вплотную подошли к границам Синьцзяна. В 1850 г. опять-таки через Русскую духовную миссию в Пекине вновь было передано предложение начать переговоры об открытии торговли в Синьцзяне. На сей раз переговоры были начаты и в 1851 г. успешно завершились подписанием договора в Кульдже.

По Кульджинскому договору русско-китайская торговля объявлялась беспошлинной и значительно расширялась. «Торговля сия,— говорилось в ст. 3 договора,— открывается ради взаимной дружбы двух держав, а потому с обеих сторон пошлины не брать никакой». Договор предоставлял России право создать консульства в Кульдже и Чугучаке, а также оговаривал многие связанные с ведением торговых операций права и привилегии торговцев, обязательства местной администрации и т. п. 86.

С этого момента русские товары стали в большом количестве поступать в пределы Цинской империи, в первую очередь в ее периферийные, близкие к России районы, такие, как Кашгария, Джунгария, Монголия. Как известно, в эти же десятилетия Россия не менее энергично и настойчиво пробивалась и на среднеазиатские рынки, где вскоре она столкнулась со встречным потоком английских товаров. Соперничество России и Англии в Средней Азии, а затем и в западных районах Китая, прежде всего в Кашгарии, становится с середины XIX века весьма заметным. Это соперничество, отражавшее общее состояние 

[61]

англо-русских отношений, позволило дряхлеющему цинскому Китаю умело лавировать между этими державами.

В середине XIX века коренным образом изменилась и общая обстановка на Дальнем Востоке и в Китае. «Опиумная война» 1840—1842 годов, навязанная Китаю Англией, и насильственное открытие китайских морских портов для торговли капиталистических стран — Англии, Франции и США — положили начало превращению Цинской империи в полуколонию. Китай все больше попадал в зависимость от соперничавших держав. Это обстоятельство на фоне обострения отношений России с Англией и Францией не могло не сыграть определенной роли и во взаимоотношениях Китая с Россией.

В 1853 г. русское правительство направило Китаю официальную ноту, в которой ставился вопрос о необходимости урегулировать нерешенные вопросы, связанные с русско-китайской границей на Дальнем Востоке, и высказывалась мысль о том, что «можно было бы также войти в переговоры и о пространстве, прилегающем к морю, которое, как Вам известно, по трактатам оставлено вовсе не разграниченным — впредь до усмотрения...» 87. Переговоры по разграничению были поручены генерал-губернатору Восточной Сибири Н. Н. Муравьеву. Цинское правительство поручило предварительное рассмотрение этого вопроса ургинскому амбаню (сановник) и хэйлунцзянскому цзянцзюню (военный наместник). Цинский император приказал им весной следующего года отправить чиновников для обсуждения с русскими процедуры переговоров 88.

Следует сказать, что вопрос о разграничении территории в устье Амура был поставлен русскими не случайно. Между Россией и Англией назревал серьезный конфликт, который привел вскоре к Крымской войне. Нападение англо-французской эскадры в 1854 г. на Петропавловск-Камчатский ускорило проведение мер, принимавшихся русским правительством по занятию устья Амура с целью зашиты своих дальневосточных владений от посягательств со стороны Англии и Франции.

Для переброски на Камчатку продовольствия и войск Н. Н. Муравьев с 1854 по 1857 год организовал четыре сплава вниз по Амуру, о чем было предварительно поставлено в известность и цинское правительство. Часть участвовавшего в сплаве войска была оставлена охранять Татарский пролив от вторжения иностранных войск. В 1855 г. на левобережье Амура были основаны русские поселения Михайловское, Ново-Михайловское, Богородское, Воскресенское и др.

9 сентября 1855 г. в Мариинском начался первый тур русско-китайских переговоров о разграничении на востоке. Русской стороной было выдвинуто предложение сделать Амур границей, причем бывшие русские владения на Амуре и Уссурийский край с целью защиты от иностранцев должны были окончательно остаться за Россией. Однако на переговорах в Мариинском 

[62]

договаривающиеся стороны не пришли к какому-либо соглашению.

Англия и Франция, использовав внутренние волнения в Цинской империи, предприняли шаги для вторжения в глубинный Китай, началась вторая «опиумная война» (1856—1860) с Китаем. В конце 1856 г. англо-французские войска решили овладеть фортом Дагу, чтобы открыть дорогу на Пекин. Министерство иностранных дел России приняло решение в этой связи послать в Пекин дипломатического уполномоченного от русского правительства.

Таким уполномоченным в феврале 1857 г. был назначен граф Е. В. Путятин. В полученной им инструкции предписывалось «оказать зависящее от вас содействие тем домогательствам лорда Эльджина, кои относятся до интересов, общих всем просвещенным нациям, каковы: установление правильных дипломатических отношений с пекинским двором, отстранение стеснительных мер, коим подчинена торговля иностранцев, и обеспечение свободы вероисповедания для христиан» 89. Путятину было также поручено вести переговоры о русско-китайском разграничении на востоке. В середине 1857 г. цинскому правительству сообщили, что в отношении Китая Россия «не присоединяется ни к каким насильственным мерам» и «не прибегнет к языку угроз» 90. Однако маньчжурское правительство отказалось принять русского посланника в своей столице и вести с ним переговоры (равно как и дипломатов всех других держав).

Дальнейшие переговоры о русско-китайском разграничении на востоке должен был продолжать Н. И. Муравьев.

16 мая 1858 г. в г. Айгуни состоялось подписание нового русско-китайского договора и размен его текстами. Со стороны России договор подписали Н. Н. Муравьев и П. Н. Перовский, со стороны Китая — И Шань и Чжираминга.

Первой статьей Айгуньского договора устанавливалась граница между двумя государствами. В ней сказано, что «левый берег реки Амура, начиная от реки Аргуни до морского устья р. Амура, да будет владением Российского государства, а правый берег, считая вниз по течению, до реки Усури, владением Дайцинского государства; от реки Усури далее до моря находящиеся места и земли, впредь до определения по сим местам границы между двумя государствами, как ныне да будут в общем владении Дайцинского и Российского государств» 91.

Айгуньский договор был ратифицирован русским царем 3 июля 1858 г., а цинским императором указом 2 июня 1858 г. (8-й год правления Сяньфын, 5-я луна, 5-й день). Получив этот указ, Министерство иностранных дел России не посчитало нужным специальный размен ратификаций, поскольку в цинском Китае практиковался и такой способ утверждения международных актов.

Айгуньский договор имел большое значение в деле урегули- 

[63]

рования отношений России и цинского Китая, устранив возможность возникновения пограничных конфликтов на востоке 92.

Подписанием Айгуньского договора была сведена на нет попытка Англии обострить отношения цинского Китая с Россией. Договор также закрыл доступ к Амуру западноевропейским судам. Установленный по Айгуньскому трактату русско-китайский кондоминиум в Уссурийском крае подготовил условия для окончательного мирного присоединения территории Уссурийского края к России.

Вскоре после заключения Айгуньского договора русские и маньчжурские власти на местах начали приводить в действие статьи этого трактата. 10 июня 1858 г. И Шань во исполнение договора отдал специальное письменное распоряжение относительно вывода маньчжурских караулов с левого берега Амура. Н. Н. Муравьев, в свою очередь, осуществил некоторые административные и хозяйственные мероприятия для скорейшего освоения возвращенного Приамурья и закрепления за Россией района кондоминиума.

К этому времени Е. В. Путятин после безуспешных попыток начать переговоры с цинским правительством отправился в Шанхай, откуда вместе с англо-французской эскадрой, возобновившей военные действия против цинских войск, прибыл в Чжилийский залив. Союзники заняли Тяньцзинь, и цинское правительство прислало своих уполномоченных для ведения переговоров с иностранными государствами. 13 мая 1858 г., т. е. две недели спустя после подписания Айгуньского трактата, Путятин заключил с Китаем Тяньцзиньский договор. Со стороны цинского правительства трактат подписали уполномоченные Гуй Лян и Хуашана.

Подписывая договор с цинским правительством, Путятин не знал о том, что Н. Н. Муравьев уже подписал договор в Айгуни. Цинские представители сообщили ему об этом лишь 3 июня. При этом Гуй Лян и Хуашана сказали, что император своим указом утвердил Айгуньский договор.

В Тяньцзиньском договоре русско-китайские пограничные вопросы нашли отражение в ст. 9, где сказано, что «неопределенные части границ между Китаем и Россиею будут без отлагательства исследованы на местах доверенными лицами от обоих правительств, и заключенное ими условие о граничной черте составит дополнительную статью к настоящему трактату» 93.

Тяньцзиньский договор предоставил России права наиболее благоприятствуемой нации, что означало, что все права и пре-имущества, которые были или могли быть получены в цинском Китае другими державами, должны были распространиться и на Россию. Русско-китайский Тяньцзиньский договор содержал также положения, не ущемлявшие суверенитета Китая. Так, в частности, ст. 2 устанавливалось равенство в дипломатических отношениях России и Китая. Отныне вся переписка должна 

[64]

была вестись между министром иностранных дел России и старшим членом Цзюньцзичу (Верховного государственного совета) Цинской империи или с главным министром, а не через Лифаньюань, как то было раньше 94.

Однако, вскоре одержав победу над англо-французской эскадрой при Дагу, цинское правительство отказалось признавать все ранее заключенные им договоры с европейскими державами. России пришлось поэтому добиваться ратификации Айгуньского и Тяньцзиньского договоров. Для ускорения было решено не отправлять в Пекин нового посланника из России, а поручить это дело приставу Российской духовной миссии в Пекине П. Н. Перовскому, незадолго до этого принимавшему участие в подписании Айгуньского договора.

Кроме размена ратификационными грамотами Перовскому было дано указание вести с цинским правительством переговоры относительно русско-китайской границы по реке Уссури и др. 95. Перовский наряду с ведением переговоров о ратификации Тяньцзиньского трактата предложил цинским уполномоченным заключить новый договор из восьми статей 96. Цинские уполномоченные ответили отказом на все предложения Перовского, заявив, что будут вести с ним переговоры только относительно ратификации Тяньцзиньского трактата.

После шестимесячных переговоров 12 апреля 1859 г. Перовскому удалось добиться ратификации Тяньцзиньского трактата, от ратификации же Айгуньского договора цинское правительство отказалось 97.

В связи с необходимостью окончательно урегулировать вопрос о прохождении дальневосточной границы, а также утвердить ряд торговых правил царское правительство назначило посланником в Пекин генерал-майора Н. П. Игнатьева. Официально Игнатьев как представитель России был признан цинским правительством в ноте, присланной Либу, и для переговоров с ним были назначены маньчжурские чиновники Су Шунь и Жуй Чан, которые до этого вели переговоры с Перовским.

Когда Игнатьев поднял вопрос об окончательном определении восточной границы от Уссури до Кореи, то Су Шунь и Жуй Чан категорически заявили, что вопрос этот не может быть решен, и вновь отказались признать действительным Айгуньский договор 98.

Несмотря на все усилия Игнатьева, переговоры его в Пекине оказались фактически замороженными. 13 января 1860 г. Министерство иностранных дел России предложило ему выехать из Пекина, сесть на русский фрегат и «действовать в том же духе, как граф Путятин в 1858 г.» 99. 16 мая 1860 г. Игнатьев покинул столицу Цинской империи; прибыв в Шанхай, он вступил в личный контакт с представителями Англии, Франции и США.

В середине 1860 г. маньчжурские власти предприняли в При- 

[65]

амурье и районе кондоминиума ряд военных мероприятий. Так, у слияния рек Амура и Сунгари была расположена военная застава. Другая застава была учреждена в районе кондоминиума на р. Ннмань. На р. Уссури было поставлено восемь наблюдательных постов. Вскоре было учреждено еще восемь постов 100.

Маньчжурские власти Гиринской провинции также осуществили несколько актов, направленных против русских поселений в районе кондоминиума: на восточном и северном берегу оз. Ханка маньчжурские отряды сожгли пять русских домов и несколько стогов сена. Однако военных инцидентов с русскими не было 101.

Находясь в Шанхае, Игнатьев внимательно следил за всеми событиями и старался оказать влияние, с одной стороны, на маньчжурских сановников, с другой — на представителей Англии и Франции. Он понимал, что для русского правительства было бы невыгодно падение Цинов. В то же время для России нежелательно было и полное подчинение цинского правительства Англии и Франции, так как в последнем случае эти государства наверняка стали бы вмешиваться в русско-китайские отношения и осложнять их. В беседах с представителями этих держав Игнатьев подчеркивал, что для России важнее всего соблюдение и выполнение заключенных ранее русско-китайских договоров и спокойствие на русско-китайской границе, которая должна быть точно определена 102.

В мае 1860 г. Игнатьев вместе с эскадрой союзников прибыл в Чжилийский залив. В сентябре англо-французские войска подступили к Пекину. Император Сяньфын (собственное имя Ичжу) бежал из столицы, оставив временным правителем своего младшего сводного брата великого князя Гуна. В сопровождении 13 казаков Игнатьев въехал в осажденный Пекин и начал переговоры с цинскими сановниками. При активном посредничестве Игнатьева был заключен мир с Англией и Францией и подписаны соответствующие договоры. Цинские сановники с благодарностью говорили, что «если бы не было русских в Пекине и генерал Игнатьев не написал английскому и французскому послам и не поехал сам в лагерь союзников, то без сомнения европейцы не упустили бы случая разграбить город» 103.

Затем, после ухода англо-французских войск из Пекина, Игнатьев начал переговоры с цинскими уполномоченными относительно пограничных и торговых вопросов, которые еще остались нерешенными между Россией и Китаем. Переговоры длились более двух недель.

14 ноября 1860 г. уполномоченным Российского государства Н. П. Игнатьевым и уполномоченным Цинской империи великим князем Гуном 104 был подписан Пекинский дополнительный договор. Текст этого договора был опубликован цинскими вла- 

[66]

стями в «Цзин бао» («Пекинская газета») 1 января 1861 г. и немедленно разослан всем главнокомандующим пограничных с Россией провинций. 7 января договор был обнародован Прави-тельствующим Сенатом 105.

Пекинским трактатом определялась восточная (ст. 1) и западная (ст. 2) границы России и цинского Китая. Русско-китайская граница на востоке была установлена от слияния рек Шилки и Аргуни по течению Амура до слияния его с Уссури. Земли по левому берегу Амура становились подвластными России, земли по правому берегу до устья Уссури — подвластными Китаю, т. е. трактатом были подтверждены постановления Айгуньского договора 1858 г. Далее от устья Уссури граничная линия шла по рекам Уссури и Сунгари до озера Ханка (Хинкай). Земли, лежащие по восточному берегу этих рек, принадлежат России, а земли по западному берегу — цинскому Китаю. Затем от истока Сунгача граничная линия, пересекая оз. Ханка, идет к реке Бэлэнхэ (Тур), от устья ее — по горному хребту к устью реки Хубиту (Хубту), а далее по горам, простирающимся между р. Хуньчунь и морем, до реки Тумыньцзян. Здесь также земли к востоку от перечисленных рек принадлежат Российскому государству, а к западу — Китайскому государству. Граничная линия «упирается в реку Тумыньцзян на двадцать китайских верст (ли) выше впадения ее в море» 106.

Пекинским договором в общих чертах устанавливались также граница в Центральной Азии, порядок разрешения пограничных инцидентов, правила русско-китайской торговли. В Урге и Кяхте русское правительство могло иметь своих консулов. Маньчжурское правительство могло посылать своих консулов в столицу и другие города России.

Подписание Пекинского договора представляло собой важный шаг в деле окончательного становления русско-китайской дальневосточной границы. Заключение трактата ознаменовало также начало русско-китайского разграничения в Центральной Азии.

Пекинский трактат, как и Тяньцзиньский договор, устанавливал некоторые новые привилегии для русских подданных. Территориальные статьи этого договора не могут считаться неравноправными. Россия лишь получила обратно ранее захваченную у нее территорию Приамурья и Приморья, т. е земли, которые никогда не были заселены китайцами или маньчжурами и не были административно подчинены и освоены цинским Китаем.

Пекинский договор затронул и проблему границ в Центральной Азии. К концу 50-х годов XIX века русские владения здесь уже вплотную подошли к Тянь-Шаню, к естественным пределам Восточного Туркестана. И коль скоро Пекинский договор ставил вопросы русско-китайской границы, он не мог обойти и проблему пограничного размежевания также в районе центральной и 

[67]

восточной части Средней Азии. Правда, здесь естественная граница шла большей частью по высоким горным хребтам, что и побудило составителей Пекинского договора определить ее пока лишь в самых обших чертах. Статья 2 по этому поводу гласит: «Граничная черта на западе, доселе неопределенная, отныне должна проходить, следуя направлению гор, течению больших рек и линии ныне существующих китайских пикетов, от последнего маяка, называемого Шабин-дабага, поставленного в 1728 году (Юн-чжэн VI года), по заключении Кяхтинского договора,— на юго-запад до озера Цзай-сан, а оттуда до гор, проходящих южнее озера Иссык-Куль и называемых Тэнгэри-шань или Киргизный Алатау, иначе Тяньшаньнаньлу (южные отроги Небесных гор), и по сим горам до Коканских владений» 107.

Эта делимитация, как видно из текста, была произведена в самом общем виде и предполагала последующие уточнения, исправления и изменения при специальных демаркационных работах. Но все-таки в принципе именно Пекинским договором 1860 г. были разделены владения России и Китая в этом районе Азии. Это разграничение учитывало реальное соотношение сил (вступление в русское подданство казахов и киргизов, активное продвижение русских в Семиречье и Притяньшанье, включая освоение части земель ослабевавшего Коканда, строительство военных укреплений и т. п., а также лишь эпизодическое присутствие близ указанных рубежей немногочисленных цинских сил, представленных в основном временными пикетами).

В тексте договора было отмечено, что граничная линия должна проходить по естественным рубежам и с учетом расположения «ныне существующих пикетов». Эти два важных уточняющих положения имели существенное значение в ходе дальнейшей демаркации границы.

25 сентября 1864 г. в Чугучаке состоялась церемония подписания протокола и обмена его экземплярами на русском и маньчжурском языках, а также соответствующими картами, что завершило процесс делимитации русско-китайской границы на протяжении ее от Монголии до Коканда. По Чугучакскому протоколу эта граница подразделялась на три большие части: 1) от Шабин-дабага она шла до озера Зайсан и затем до пикета Маниту-Гатулхан; 2) от этого пикета через Тарбагатай и далее по линии китайских пикетов до гор Алтан-Тэбши; 3) от Алтан-Тэбши по хребту Алатау и далее за линию китайских пикетов к Тяньшаню и по нему — к Цунлину 108.

Подписание Чугучакского протокола предполагало скорый процесс демаркации зафиксированной в обоих документах (Пекинском договоре и Чугучакском протоколе) граничной линии. Однако этого не случилось. Дело в том, что Китай переживал в эти годы тяжелые внутренние потрясения. Вначале это было всколыхнувшее всю страну восстание тайпинов, а с начала 

[68]

60-х годов в западных районах империи прокатился очередной вал мощных антикитайских мусульманских восстаний, потрясавших эти районы Китая на протяжении едва ли не всего XIX века, особенно на территории Кашгарии.

На сей раз центром восстания были провинции Ганьсу и Шэньси, где против цинского Китая поднялось местное дунганское население 109. Это восстание было поддержано некитайским населением Джунгарии и Восточного Туркестана, так что вскоре весь северо-западный район Китая, включая Синьцзян и прилегающие к нему провинции Собственно Китая — Ганьсу, Цин-хай, Шэньси и Шаньси, оказался в пламени движения, направленного против цинской администрации. Понятно, что в этих условиях цинскому правительству уже было не до демаркации границ. Цинская администрация Чугучака и Кульджи оказалась отрезанной от остальной части страны. А осенью 1864 г., когда восставшие подошли к Илийскому краю, здесь подняло восстание местное мусульманское население — таранчи. Восстание ознаменовало собой конец существования маньчжуро-китайского протектората-наместничества в Синьцзяне. На смену ему пришло несколько самостоятельных мусульманских государств 110.

Только через несколько лет, в 1867 г., русско-китайские контакты в связи с пограничным размежеванием были возобновлены. Вопрос о демаркации восточного участка границы, прилегающего к Монголии, был поднят правителем г. Кобдо в письме на имя тогдашнего военного губернатора Семипалатинска И. Ф. Бабкова. Письмо было послано в связи с занятием русскими войсками районов месторасположения тех цинских пикетов, которые по условиям Чугучакского протокола должны были быть убраны в 1865 г. после демаркации границы. Эти районы оставались несколько лет не занятыми никакими войсками. В феврале 1868 г. Бабков сообщил, что он доложил об этом своему начальству ш, которое было обеспокоено тем, что граница оставалась неустановленной, да еще в столь смутное время. Как писал тот же Бабков, при переходе границы местное население обычно ссылалось на то, что ему «неизвестен рубеж, отделяющий земли русского и китайского владения» 112. Весной 1868 г. русские власти официально передали бывшему илийскому губернатору, находившемуся тогда в вынужденной эмиграции из-за антицинских восстаний в Семиречье в Семипалатинске, Жуй Цзюаню пожелание ускорить решение вопроса об обозначении границы 113.

Аналогичные переговоры параллельно велись и в Пекине, где русский посланник А. Е. Влангали в беседе с руководителями Цзунлиямыня (Главное управление по иностранным делам, организация, созданная в 1861 г. для управления делами по сношениям с различными странами 114) договорился о проведении хотя бы частичной демаркации оговоренной ранее гра- 

[69]

ничной линии. Летом 1869 и 1870 гг. русские и китайские комиссары маркировали линию от перевала Шабин-дабага на монгольской границе до перевала Хабар-Асу в Тарбагатае 115. Южнее Хабар-Асу и далее на запад маркировать границу было невозможно, ибо там начинались земли Илийского края, занятые повстанцами.

Прсблема Илийского края, т. е. района, в мирном существованья которого была более всего заинтересована русская администрация, так как именно через этот край шел едва ли не основной поток русской торговли с Синьцзяном, вызывала беспокойство России. Ситуация здесь, как и вообще в Синьцзяне, усложнялась с каждым днем. В юго-западной части Синьцзяна, в Кашгарии, возникло и упрочилось государство Якуб-бека. Опираясь на сочувствие, а затем и на поддержку Англии, Якуб-бек чувствовал себя сильным и независимым правителем, пользовавшимся поддержкой единоверцев-мусульман. В самом Илийском крае наиболее сильные позиции занимал уйгурский Таранчинский султанат. Существовала реальная угроза соединения этих двух мусульманских государств: войска Якуб-бека уверенно продвигались на север по направлению к Музартскому перевалу, откуда был лишь шаг до соединения их с таранчинцами. Симпатизировавшее восставшим коренным жителям Джунгарии и Восточного Туркестана и готовое но ряду причин оказать им помощь, содействие и покровительство, русское правительство вместе с тем опасалось усиления связанного с англичанами и турками Якуб-бека. А Якуб-бек вел враждебную России политику. Он подстрекал кокандского хана выступить против России, запретил торговлю русских купцов в Восточном Туркестане, задерживал насильно русских подданных в Кашгаре и т. п. 116

Еще в 1865 г. цинская администрация официально обратилась к России за помощью и содействием в борьбе против восставших, прося предоставить Жун Цзюаню продовольствие, оружие, инструкторов. О том же молил и сам Жун Цзюань: «О приходе вашего войска мы умоляем Небо и Землю». Но одновременно с просьбами о военной помощи обращались к России и восставшие против Цинов дунгане. Не будучи заинтересованным в ослаблении Цинской империи, так как это резко нарушило бы международный баланс на Дальнем Востоке и в Центральной Азии и грозило усилением английского влияния на русских южных границах, и в то же время не желая, по словам русского канцлера А. М. Горчакова, «вооружить дунганей против нас, что со временем могло бы оказаться крайне невыгодным при сомнительном исходе, который предстоит нынешнему восстанию» 117, Россия вначале заняла выжидательную позицию. Однако к концу 60-х годов стало ясным, что восстание в Синьцзяне идет на убыль. На Особом совещании осенью 1870 г. было решено, что, поскольку успехи Якуб-бека несут большую 

[70]

угрозу безопасности России, следует предпринять действия в поддержку «сильного и долговечного соседа» России — Китая 118. Были проведены соответствующие консультации с китайским правительством, которое согласилось на военное вмешательство России в дела Илийского края, оговорив свое право вернуться к обсуждению этого вопроса по восстановлении в Синьцзяне власти цинского императора 119.

В мае 1871 г. русские войска заняли Илийский край, после чего на протяжении ряда лет успешно управляли им, пользуясь при этом поддержкой местного населения — таранчей, уйгуров и дунган. За эти годы обстановка в западной части Центральной Азии и в Средней Азии продолжала меняться. Во-первых, под нажимом русских войск пало Кокандское ханство и отряды генерала М. Скобелева подошли вплотную к Памиру. Во-вторых, успешными темпами продвигалась на запад в Синьцзян карательная армия цинского полководца Цзо Цзунтана, оккупировавшая вначале Джунгарию, а в 1877 г. и Кашгарию, положив тем самым конец существованию независимого государства Якуб-бека. Таким образом, миссия, взятая на себя Россией по защите мира в Илийском крае в связи с восстанием мусульманского населения Западного Китая и ликвидацией в этом крае цинской власти, приближалась к концу. Вновь встал вопрос о будущем этого края 120.

4 марта 1878 г. русское правительство решило возвратить Илийский край цинской администрации, но только после того, как цинское правительство удовлетворит коммерческие и пограничные претензии России и гарантирует амнистию восставшим 121. Цинское правительство, настаивавшее на переговорах по вопросу о возвращении Илийского края, было удовлетворено этим решением и назначило своим специальным посланником для переговоров с Россией высокопоставленного маньчжурского аристократа князя Чун Хоу, человека достаточно опытного в дипломатии.

В октябре 1879 г. Чун Хоу подписал в Ливадии русско-китайский договор на весьма выгодных для России условиях: даже руководители Министерства иностранных дел России, ведшие с ним переговоры, не были уверены в том, что Пекин ратифицирует этот договор 122. Так оно и случилось. В Пекине Чун Хоу было предъявлено официальное обвинение в том, что он превысил полномочия и не выполнил указаний Цзунлиямыня 123.

Цинское правительство отказалось ратифицировать Ливадийский договор и уполномочило своего посланника в Лондоне и Париже Цзэн Цзицзэ отправиться в Петербург и возобновить там переговоры об урегулировании Илийского кризиса. Одновременно в Китае в условиях раздуваемого Англией шовинистического угара начались активные военные приготовления, имевшие целью усилить находившуюся в Синьцзяне карательную армию Цзо Цзунтана, открыто похвалявшегося своей готов-

[71]

ностью начать войну с Россией. В этой обстановке Россия, оказавшаяся перед перспективой англо-китайского союза, направляемого против нее, вынуждена была пойти на уступки. Начался новый тур переговоров, который Цзэн Цзицзэ провел весьма энергично и напористо. Опираясь на помощь своих английских советников и на молчаливую, но весьма ощутимую поддержку Англии, Цзэн Цзицзэ сумел добиться многих выгодных для Китая исправлений и улучшений в статьях договора.

Переговоры в Петербурге завершились 12 февраля 1881 г. подписанием Петербургского договора. Согласно ст. I этого договора, Россия соглашалась «на восстановление власти китайского правительства в Илийском крае», но при этом оговаривалось, что «западная часть края, в пределах, обозначенных в VII ст. настоящего договора, остается во владении России» 124. Согласно ст. VII договора, эта западная часть предназначалась для «поселения в оной тех жителей этого края, которые примут российское подданство» 125.

Б этой же статье давалось и описание новой граничной линии в Илийском крае: «Граница между владениями России и принадлежащею Китаю Илийскою областью будет следовать, начиная от гор Беджинтау, по течению реки Хоргос до впадения ее в реку Или и, пересекши последнюю, направится на юг к горам Узунтау, оставив селение Кольджат. Оттуда она направится на юг, следуя по черте, определенной в протоколе, подписанном в Чугучаке в 1864 году» 126.

В статьях X—XVI договора упоминалось о праве России открыть консульства в ряде городов Синьцзяна и других близких к русской границе территорий, а также о статусе русской торговли и торговцев в Китае. Были также уточнены некоторые участки граничной линии вне Илийского края, например в районе оз. Зайсан (ст. VIII).

В целом Петербургский договор — особенно после Ливадийского — выглядел как несомненный успех китайской дипломатии. Россия, оказавшись в международной изоляции после Берлинского конгресса 1878 г. и испытавшая ряд внешне- и внутриполитических трудностей, пошла на многие уступки, дабы не доводить отношения с Китаем до конфликта.

Петербургский договор был важным документом, по существу определившим прохождение современной советско-китайской границы в Центральной и Средней Азии. Реализация условий этого договора и соответствующая демаркация границы были в основном завершены в 1884 г. (Новомаргеланский протокол), а последняя точка была поставлена договоренностью о статус-кво на Памире 1894 г. 127.

* * *

На протяжении XVII—XX веков русско-китайские отношения прошли через ряд важных этапов. Менялись цели и задачи политики и дипломатии сторон. Коренным образом изменялось 

[72]

соотношение сил обеих империй в зоне их контактов, в сфере влияния. Различные проблемы выходили на передний план, причем очень многое зависело и от международной обстановки.

Тем не менее на протяжении почти трех столетий, вплоть до 1894 г., между Россией и Китаем шел процесс становления и развития контактов, это был период посольств и миссий, переговоров и соглашений, связанных прежде всего с налаживанием торговых связей и с урегулированием территориально-пограничных вопросов. После 1894 г. наступил новый период, качественно отличный от предшествующего. Отношения цинского Китая с царской Россией приняли несколько иной характер. Центр их тяжести с проблем границ и торговли довольно заметно сместился в сторону политического и экономического колониального по своему характеру проникновения России — наряду с другими империалистическими державами (Англией, Германией, Японией, Францией, США) — в Китай. В. И. Ленин в 1900 г. писал: «Эту политику грабежа давно уже ведут по отношению к Китаю буржуазные правительства Европы, а теперь к ней присоединилось и русское самодержавное правительство» 128.

Эти принципиальные изменения имели свои причины. Россия позднее, чем другие державы, вступала в эпоху империализма и колониализма, стремилась к активному расширению рынков, источников сырья, сфер влияния. В то же время Китай, еще сравнительно недавно сам бывший крупной колониальной империей, в конце XIX века, несмотря на отдельные политические успехи (возвращение Синьцзяна под свой контроль и Петербургский договор 1881 г.), заметно ослаб и по существу все более явственно превращался в объект безудержной колониальной экспансии.

Несмотря на свою крайнюю отсталость и откровенную слабость, цинский двор, однако, и в этих нелегких условиях не оказался столь легкой добычей колониальных держав, как, например, Индия или Африка. Частично причиной тому были огромные размеры, колоссальный внутренний потенциал многонаселенной страны с ее многотысячелетней культурной традицией, частично—внутренняя административно-политическая структурная цельность, этнокультурная и языковая гомогенность основной массы населения, отличавшая Китай от Индии. Наконец, одной из важных причин было межимпериалистическое соперничество держав, ревниво следивших за успехами друг друга в проникновении на китайский рынок, во вторжении в пределы Китая. Это последний фактор, едва ли не важнейший среди остальных, умело использовали в своих интересах правители цинского Китая, опиравшиеся при этом на весь богатый арсенал средств и методов традиционной китайской дипломатии. 

[73]

Китай с середины XIX века был объектом колониальной экспансии держав. Однако вместе с тем нельзя не учитывать, что по отношению к своим центрально-азиатским владениям (Синьцзян, Монголия, Тибет) Цинская империя сама выступала в роли колонизатора, причем исключительно жестокого. Эта двойственность цинского Китая, бывшего одновременно и субъектом и объектом колониального насилия, не должна упускаться из виду при анализе внешней политики Китая, причем поли-тики этой страны не только в XVIII веке, но и в конце XIX века, когда, казалось бы, для дряхлеющей империи все было уже позадь и когда она испытывала действительно серьезные неудачи и унижения во взаимоотношениях с державами. В частности, эта двойственность наглядно проявила себя в дни Илийского кризиса.

Разумеется, многое решалось реальным соотношением сил, и это относится также и к русско-китайским отношениям. Однако в любом случае цинские дипломаты, даже отчетливо сознавая свою военную и политическую слабость, вели переговоры с Россией весьма напористо, и уж во всяком случае, они были далеки от того, что можно было бы назвать «капитулянтством», хотя именно такой упрек нередко бросается по их адресу современными китайскими историками. Скорей, напротив, позиция руководителей цинского Китая, как, например, лидера хуайской, а затем бэйянской группировки и влиятельнейшего сановника Ли Хунчжана, отличалась крайним националистическим высокомерием: они считали, что все то, что было когда-то захвачено цинскими армиями в результате агрессивных войн против своих соседей, принадлежит Китаю, является китайским и должно впредь оставаться китайским. Вынужденные считаться с реальностью и признавать аргументы и права западных «варваров», цинские дипломаты отступали лишь перед реальной силой. Но и при этом тщательно учитывалась и взвешивалась ситуация в целом, принимались во внимание все возможные варианты развития событий.

Так, в ходе длительных переговоров по установлению памирской границы в 1892—1894 годы долго не желавшие прислушиваться к аргументам и идти на соглашение с русскими цинские дипломаты пошли в конечном счете на компромисс лишь тогда, когда стало очевидным, что накануне назревавшей уже японо-китайской войны из-за статуса Кореи Россия была естественным союзником Китая и противником Японии.

История японо-китайской войны в деталях уже рассмотрена многими авторами 129. Корея в начале 90-х годов XIX века все более испытывала влияние соседней с ней Японии, которая стремилась укрепиться на полуострове как экономически, так и политически и вытеснить отсюда влияние цинского Китая. Пытаясь противостоять этому, Ли Хунчжан стремился опереться на политику держав, в первую очередь России. Необходи-

[74]

мость в апелляции к России стала еще более очевидной после того, как Англия выдвинула в качестве условия своей поддержки Китая в назревавшем конфликте с Японией предложения, крайне невыгодные для Китая и сводившиеся к крупным уступкам в пользу Японии. Не удивительно, что в июне 1894 г. Ли Хунчжан официально обратился к русскому посланник)' А. П. Кассини с просьбой о посредничестве России.

Противоречивые сведения, поступавшие из Китая, Японии и Кореи, побудили русское правительство несколько повременить с посредничеством, но вместе с тем в адрес Японии им были высказаны предостережения 130, которые хотя и не предотвратили китайско-японской войны, но все же несколько охладили военный пыл японцев и, во всяком случае, дали им понять, что Россия не допустит чрезмерного укрепления позиций Японии на материке 131.

Как известно, японо-китайская война закончилась катастрофой для цинского Китая. 17 апреля 1895 г. Китай вынужден был подписать договор, удовлетворивший все основные требования Японии

Накануне подписания договора, в феврале—марте, Ли Хунчжан неоднократно зондировал почву в беседах с официальными представителями Англии и России. Англия не была склонна активно выступать на защиту интересов Китая 133. В противовес этому у России были веские причины занять иную позицию. Если Англия приветствовала успехи Японии как свидетельство появления на Дальнем Востоке мощной силы, противостоящей России, то Россия, естественно, была крайне недовольна этими успехами. И хотя правящие верхи России были далеко не единодушны в отношении русской политики на Дальнем Востоке, прежде всего в связи с японо-китайской войной, линия умеренных русских буржуазно-помещичьих кругов, возглавлявшихся влиятельным министром финансов С. Ю. Витте, явно перевешивала.

Сторонники этой линии считали, что в интересах России поддержать Китай, ибо появление Японии в Маньчжурии — это явная угроза России. «Если мы,— говорил Витте на Особом совещании 11 апреля 1895 г.,— теперь допустим японцев в Маньчжурию, то для охраны наших владений и Сибирской дороги потребуются сотни тысяч войск и значительное увеличение нашего флота, так как рано или поздно мы неизбежно придем к столкновению с японцами» 134. В соответствии с этим уже 23 апреля 1895 г. посланники России и солидаризировавшейся с ней в этом вопросе Франции (союзника России) и Германии (что было довольно неожиданно для англичан) в Токио настоятельно посоветовали Японии отказаться от аннексии Ляодуна и на 1/3 сократить размер требуемой контрибуции 135.

Вмешательство трех держав во главе с Россией заставило Японию отступить и согласиться на частичный пересмотр усло- 

[75]

вий Симоносекского договора. Но в ответ на эту уступку японцы сначала потребовали заверения, что китайские укрепления Порт-Артура (Люйшунь) будут разрушены. Затем японцы потребовали от Китая заверений, что Ляодун не будет уступлен никакой другой державе 136. И хотя все эти условия были вызваны опасениями Японии и стоявшей за ее спиной Англии, что Россия попытается превратить Порт-Артур в свою военную базу, для ведшего переговоры и отвечавшего за их исход Ли Хунчжана было очевидно, что согласие на них означало бы фактически оставить Ляодун в сфере влияния Японии 137.

В конце концов японцы за сравнительно небольшую дополнительную денежную компенсацию все-таки очистили Ляодун, что и было закреплено в пересмотренном в ноябре 1895 г. Симоносекском договоре 138.

Как только Симоносекский договор поставил точку на японо-китайской войне, сразу же встал вопрос о тех источниках, из которых Китай мог получить заем для выплаты Японии контрибуции. Воспользовавшись благоприятной для России ситуацией, С. Ю. Витте организовал для Китая на выгодных условиях во французских и русских банках заем в 100 млн. руб., а в конце 1895 г. основал Русско-китайский банк. Главная цель этого банка, как и всей последующей политики царского правительства на Дальнем Востоке, сводилась к тому, чтобы добиться согласия Китая на продление Сибирской дороги через Маньчжурию прямо к Владивостоку (будущая Китайская восточная железная дорога), и на получение соответствующих концессий в Маньчжурии.

В это время борьбу за железнодорожные концессии в Китае вели все державы. Но русский проект КВЖД заметно выделялся на этом фоне, причем не столько своими масштабами, сколько политическим и стратегическим значением. Было ясно, что строительство КВЖД практически превратит Маньчжурию в сферу русского влияния, а это, в свою очередь, может привести к значительным изменениям в балансе сил на Дальнем Востоке.

Страх перед Японией и недоверие к коварной прояпонской политике Англии в сочетании с привычным для китайской дипломатии лавированием, игрой на противоречиях держав, заметно склоняли в самом Китае чашу весов в пользу России, чему немало способствовала и политика русских буржуазно-помещичьих деловых кругов во главе с С. Ю. Витте 139

Идея получения концессии на постройку железной дороги 01 Читы к Владивостоку через Маньчжурию в целях выпрямления пути родилась еще весной 1895 г., когда на Особом совещании в Петербурге решался вопрос о политике России в отношении Симоносекского договора 140. Небезынтересны отрывки из мемуаров Витте, обрисовывающие обстановку, в которой тогда решались в правящих кругах принципиальные проблемы 

[76]

дальневосточной политики России. «В то время, в сущности говоря, было очень мало лиц, которые знали бы вообще, что такое Китай, имели бы ясное представление о географическом положении Китая, Кореи, Японии, о соотношении всех этих стран; вообще в отношении Китая наше общество и даже высшие государственные деятели были полные невежды. Только что назначенный министром иностранных дел князь Лобанов-Ростовский тоже не имел никакого понятия о делах Дальнего Востока. Если бы его в то время спросить: что такое Маньчжурия? где Мукден? где Гирин? — то его знания оказались бы знаниями гимназиста второго класса. Впрочем, это надо сказать не про одного Лобанова-Ростовского, а про большинство государственных деятелей... Я пришел тогда к заключению, которого держался все время, а именно что России наиболее выгодно иметь около себя соседом своим сильный, но неподвижный Китай, что в этом заключается залог спокойствия России со стороны Востока, а следовательно, и будущего благоденствия Российской империи; поэтому мне стало ясно, что невозможно допустить, чтобы Япония внедрилась около самого Пекина и приобрела столь важную область, как Ляодунский полуостров, который в известном отношении представлял собой доминирующую позицию» 141.

В этот период Ли Хунчжан хотя и был отстранен от некоторых должностей за неудачи в японо-китайской войне, но по- прежнему продолжал оставаться влиятельнейшим политическим деятелем цинского Китая, одним из тех, кому доверялось принимать ответственные решения, особенно в сфере внешней политики. Поэтому русский посланник А. П. Кассини по согласованию с Петербургом настоял на том, чтобы на торжества в связи с коронацией Николая II был направлен именно Ли Хунчжан 142.

Прибыв в Петербург, Ли Хунчжан сразу же приступил к переговорам с С. Ю. Витте, который поставил вопрос таким образом, что строительство КВЖД отвечает интересам самого Китая, так как союзник Цинской империи — Россия при случае смогла бы оперативно прислать свои войска и все необходимое для отражения очередного вторжения Японии в Китай. Ли Хунчжан в принципе согласился с установлением союзнических отношений и с проектом Витте, но лишь при том непременном условии, чтобы общество КВЖД было не государственной, а частной организацией. Русская сторона пошла на это. Во время пребывания Ли Хунчжана в Москве 22 мая 1896 г. им был подписан союзный договор между Россией и Китаем 143. Согласно этому договору, имевшему характер военного союза двух империй против Японии, Россия получала право строить КВЖД с правом свободных перевозок по этой дороге и с соответствующей полосой отчуждения 144.

Договор 1896 г. с Россией был заключен в соответствии с 

[77]

традиционными китайскими политико-дипломатическими принципами и доктринами (в частности, «руками варваров бороться с варварами») и явился результатом трезвого учета соотношения сил и серьезного анализа всей политической обстановки как в мире в целом, так и на Дальнем Востоке в частности. И хотя подписание договора о КВЖД породило бурю обсуждений и догадок в мировой прессе (текст договора оставался секретным), а известие об этом вызвало немало возражений и сомнений со стороны отдельных китайских сановников 145, соглашение, подписанное Ли Хунчжаном и Витте, в целом было одобрено в Пекине. Более того, сам Ли Хунчжан был вскоре вновь назначен членом Цзунлиямыня, что в свете его формальной отставки после Симоносекских переговоров выглядело как известное поощрение 146.

Успехи России, сумевшей в добавление к контракту на строительство КВЖД добиться еще осенью 1895 г. права на использование бухты Цзяочжоу в Шаньдуне для стоянки своей Тихоокеанской эскадры, с ревностью были встречены в Германии. Показательно, что, хотя сама Россия это свое право практически так и не реализовала 147, немецкие политики решили тоже использовать эту бухту для стоянки своего флота. Однако официальные притязания Германии на Цзяочжоу были отвергнуты Пекином; уклончивый ответ на личное письмо Вильгельма II по этому вопросу дал и Николай II. Тем не менее Германия решила добиться своего явочным порядком, и 14 ноября 1897 г. бухта была вооруженным путем оккупирована Германией 148.

Цзунлиямынь активно протестовал, но тщетно. Весть о том, что русские готовы выслать к Цзяочжоу и свои корабли, несколько ободрила китайцев, но ненадолго. Германия стояла на своем, Англия готова была поддержать ее. В результате Россия вынуждена была отказаться от своего первоначального плана посылки эскадры в Цзяочжоу. Китай предложил предоставить России какую-либо иную незамерзающую бухту взамен Цзяочжоу. В результате в декабре 1897 г. «русская эскадра бросила якорь на рейде Порт-Артура» 149.

В Пекине вначале полагали, что этот шаг России направлен против германской оккупации Цзяочжоу, и потому даже приветствовали его. Однако вскоре стало ясно, что немцы не имеют ничего против акции русских и что эта мера России может, в свою очередь, вылиться в постоянную оккупацию Порт-Артура. Ли Хунчжан попытался было добиться от России заверения в том, что приход русских в Порт-Артур и Дальний (Далянь) — лишь временная мера, вызванная обстоятельствами 150. Но вскоре стало очевидным, что ни кайзеровская Германия, ни царская Россия не намерены отказаться от достигнутых целей.

6 марта между Германией и Китаем был подписан договор об аренде Цзяочжоу на 99 лет и о концессиях в Шаньдуне. Неделю спустя аналогичный договор об аренде Порт-Артура и

[78]

Дальнего на 25 лет был подписан с Россией. По этому договору Россия получала также право на соединение Порт-Артура с КВЖД специальной железнодорожной веткой 151.

1 июля 1898 г. Англия добилась подписания соглашения об аренде бухты Вэйхайвэй. Словом, как об этом писал В. И. Ленин, «одно за другим, европейские правительства так усердно принялись грабить, то бишь, „арендовать" китайские земли, что недаром поднялись толки о разделе Китая» 152. Здесь стоит еще раз заметить, что решающую роль в ходе всего этого процесса играло соотношение сил, бывшее явно не в пользу Китая, вынужденного отступать. Хотя при этом китайские сановники пытались сохранить «лицо», все же в целом линия на все возраставшие уступки иностранным державам была столь неприглядной, а для национальной гордости такой страны, как Китай, все это было столь унизительным, что события 1897— 1898 годов не могли не вызвать острую внутреннюю реакцию.

Вначале это была реакция сверху, со стороны патриотически настроенных китайских буржуазно-помещичьих реформаторов.

Движение за реформы хорошо изучено специалистами 153. Основная суть его сводилась к проведению верхушечных буржуазных реформ с опорой на авторитет императорской власти, с тем чтобы реформированная и возрожденная страна стала сильной и могущественной и не была бы более объектом манипуляции со стороны колониальных держав. При этом реформаторы возлагали немалые надежды на помощь Запада в реформировании Китая.

«Сто дней реформ» (лето 1898 г.) завершились, как известно, поражением реформаторов. К власти снова пришла вдовствующая императрица Цы Си. И хотя новое правительство попыталось было предпринять ряд мер для усиления армии и флота, без кардинальной структурной ломки все эти меры имели паллиативный характер. И это тем острее ощущалось в стране, чем активнее шло проникновение иностранных держав. Железнодорожное строительство, заморские промышленные товары и т. п. приводили к болезненным структурным переменам, очень остро ощущавшимся широкими слоями народа, лишавшимися своих привычных занятий и заработков 154. Эти изменения послужили одной из важнейших причин назревания в Китае острого внутреннего кризиса, той реакции снизу на унижение страны иностранцами, которая приняла характер мощного «старокитайского бунта», острием своим направленного против вторгшихся в страну европейцев и известного под названием восстания ихэтуаней 155.

Как известно, царские войска вместе с войсками других семи стран приняли участие в подавлении восстания ихэтуаней. Формально главнокомандующим войсками держав, принимавших участие в подавлении восстания, был с общего согласия назначен немецкий фельдмаршал Вальдерзее. Однако пока фельд- 

[79]

маршал достиг Китая, экспедиционный корпус восьми держав под командованием старшего в чине русского генерала Линевича занял Пекин. Если до того времени отношение к русским в Маньчжурии было вполне терпимым, то после военной экспедиции в Пекин местное китайское население стало активно выступать против русских войск. «Начались такие грозные явления,— писал С. Ю. Витте,— что я сам был вынужден просить отправить наши войска из Приамурской области в Маньчжурию» 156.

Несколько тысяч русских солдат были дополнительно введены в Маньчжурию. Русская дипломатия в то же время стремилась удалить военные силы других империалистических держав из Пекина, с тем чтобы иметь своим партнером не их, а слабое китайское правительство. Этим Россия рассчитывала упрочить свои позиции в Маньчжурии и обеспечить свое влияние среди правящих кругов Китая 157.

Как и следовало ожидать, державы (за исключением США, которые руководствовались при этом особыми соображениями, связанными, в частности, с провозглашенной ими доктриной «открытых дверей») отказались вывести войска и развернули (особенно это было заметно в Англии) антирусскую кампанию с осуждением попыток России укрепиться в Маньчжурии.

Конечный результат восстания ихэтуаней известен. По заключительному протоколу 1901 г. Китай обязался выплатить державам — в том числе и России — колоссальную контрибуцию в размере 450 млн. лянов серебра и принять ряд унизительных мер по наказанию виновных в восстании и возвеличению победителей. Дипломатический квартал в Пекине был закрыт для китайцев. Китайцы лишались права иметь свои войска в столичном округе. Строго запрещались анти-иностранные организации и т. п. 158.

События 1901 г. и связанные с ними резкие перемены в правительстве Пекина к в его внешней политике способствовали временному выходу на авансцену Ли Хунчжана, который со времен «ста дней реформ» находился в опале и был назначен наместником на юге в провинции Лянгуан (современные Гуанси и Гуандун). Возвращенный цинским правительством в Пекин летом 1900 г., накануне начала мирных переговоров с державами, Ли Хунчжан внес лепту в подготовку и написание «Заключительного протокола» 1901 г. и в налаживание отношений Китая с державами, в том числе и с Россией. Еще осенью 1900 г. по просьбе самого Ли Хунчжана в Пекин прибыл его старый знакомый, сотрудник С. Ю. Витте, князь Э. Э. Ухтомский. Одновременно в Петербурге шла работа по выработке согласованного проекта договора с Китаем о статусе русских в Маньчжурии. Соглашаясь в принципе на вывод русских войск и восстановление китайского суверенитета в Маньчжурии, царские дипломаты и генералы (С. Ю. Витте, В. Н. Ламсдорф, А. Н. Куро- 

[80]

паткин) предполагали при этом заметное ограничение этого су-веренитета (согласование с Россией численности китайского войска в Маньчжурии, ограничение власти китайских губернаторов и т. п.) 159.

Пока текст соглашения отрабатывался в Петербурге, местные царские власти в Маньчжурии (адмирал Е. И. Алексеев) вступили в непосредственные переговоры с мукденским губернатором и заключили с ним соглашение, гарантировавшее восстановление власти губернатора в его провинции при условии контрольного надзора над ним со стороны русской администрации и его согласие на присутствие в провинции определенного числа русских войск. Ли Хунчжан, умело используя противоречия между Россией и другими империалистическими державами, организовал «утечку» информации о домогательствах царской России 160.

Опубликованный не без его содействия в английской газете «Тайме» текст соглашения Е. И. Алексеева с мукденским губернатором в январе 1901 г., равно как и ставший известным на западе проект русско-китайского соглашения о Маньчжурии, составлявшийся в эти месяцы в Петербурге, привели к росту антирусских настроений в Китае и новому потоку обвинений в адрес царской России в Англии и Японии.

Ли Хунчжан явно добился своей цели. Спровоцированное и умело разжигавшееся им возмущение держав против сепаратных действий России в Маньчжурии дало результаты. 24 марта 1901 г. китайское правительство, ссылаясь на возражения держав, отказалось подписать уже подготовленный текст соглашения о Маньчжурии. Переговоры были прерваны, русские войска остались в Маньчжурии, а русско-японские отношения становились все более напряженными.

Как Англия, давняя соперница России, так и Германия, стремившаяся к отвлечению русской политики с запада на восток, наперебой давали свои заверения Японии о благожелательном для нее нейтралитете в случае ее вооруженного конфликта с Россией. Более того, вскоре начались предварительные переговоры Англии с Японией о заключении между ними специального договора, антирусская направленность которого была вне сомнения.

Англо-японский договор, составленный на выгодных для Японии условиях, фактически развязывал ей руки, давал гарантию невмешательства держав в случае вооруженного конфликта Японии с Россией, ибо за спиной Японии в этом случае стояла теперь Англия. В сентябре 1902 г. С. Ю. Витте совершил поездку на Дальний Восток, где посетил Порт-Артур, Дальний и Владивосток 161, и по возвращении сделал доклад царю. Однако карьера Витте уже близилась к закату, влияние его падало. Николай II более не прислушивался к его советам. А всесилие царского фаворита А. М. Безобразова при дворе 

[81]

вскоре привело к отставке Витте с его влиятельного и ключевого поста министра финансов и к назначению его, по его собственному выражению, на «бездеятельное положение председателя Комитета министров» 162.

В области русско-китайских отношений Витте перед своей отставкой сумел добиться лишь одного: весной 1902 г., уже после заключения англо-японского соглашения, когда стало ясно, что русская политика в Маньчжурии находится в опасном положении, он все-таки настоял на том, чтобы, умерив требования, найти путь к соглашению с Китаем. Согласно достигнутой договоренности, устанавливался полуторагодичный срок для поэтапного вывода русских войск из Маньчжурии. Однако была выполнена лишь часть этого соглашения: первый этап эвакуации русских войск осенью 1902 г. Весной 1903 г. эвакуация русских войск из Маньчжурии была приостановлена. Обстановка на Дальнем Востоке накалялась, а авантюры Безобразова, сумевшего приобрести обширную лесную концессию в Корее, вплоть до берегов Японского моря, делали ее еще более взрывоопасной 163.

В июле 1903 г. Япония представила России проект соглашения о Маньчжурии и Корее. Соглашение требовало от России ряда существенных уступок, причем Витте и Ламсдорф считали необходимым пойти на эти уступки, дабы предотвратить назревавшую войну, к которой Россия явно еще не была готова. Однако клика Плеве и Безобразова при поддержке царя Николая II и дальневосточного наместника Е. И. Алексеева резко противостояла этому умеренному курсу. «Новый курс» Безобразова исходил из форсирования военной подготовки и затягивания переговоров. Предложение Японии было послано на заключение Е. И. Алексееву и фактически похоронено. Только 3 октября царское правительство дало свое ответное предложение. Признавая с некоторыми оговорками японский протекторат над Кореей, русское правительство требовало от Японии аналогичной позиции в отношении русских интересов в Маньчжурии. В ответ на это Япония 23 декабря 1903 г. в почти ультимативной форме потребовала, чтобы русское правительство пересмотрело свои позиции 164.

6 февраля 1904 г. Япония прервала дипломатические отношения, а в ночь с 8 на 9 февраля японские корабли без официального объявления войны напали на русский флот в Порт- Артуре и Чемульпо. Военные действия между Россией и Японией в Маньчжурии привели к позорному разгрому русской армии и флота в русско-японской войне 1904—1905 годов. Война обнажила всю гнилость царского режима. По условиям Портсмутского мира, подписанного 5 сентября 1905 г. после почти месячных сложных переговоров, Россия признала Корею сферой японского влияния, обязалась эвакуировать полностью свои войска из Маньчжурии, уступила Японии права на аренду Ляодуна 

[82]

с Порт-Артуром и Дальним и Южно-Маньчжурскую железную дорогу. Позицией Китая, территория которого подвергалась переделу между двумя империалистическими державами, они не интересовались. Японией был также отторгнут Южный Сахалин 165.

После русско-японской войны в результате обострения англо-германских противоречий началось сближение России с Англией и оформление в 1907 г. Антанты. Соперничество держав в Европе привело через несколько лет к первой мировой войне. На этом фоне события на Дальнем Востоке отодвинулись на второй план.

С 1907 г. Япония стала союзником всех стран Антанты, включая и Россию, однако трения между Россией и Японией в этом районе продолжались.

К 1908 г. русские позиции в Маньчжурии были настолько потеснены, что встал вопрос о возможности досрочного выкупа КВЖД Китаем (право на выкуп Китай имел по условиям соглашения о КВЖД). Этим предложением активно заинтересовалась Америка, выразившая готовность ссудить Китай нужной суммой. Однако Япония была против усиления позиций США в Китае. Предпочтя договариваться с царской Россией, она пришла в 1910 г. к соглашению с ней. Обе державы фиксировали статус-кво в Маньчжурии и договорились о разделе в ней сфер влияния. В том же году Япония формально аннексировала Корею, что укрепило позиции Японии на материке 166.

После начала Синьхайской революции 1911 г. Япония предложила России совместно выступить против республиканского Китая. Но план этот не был принят царским правительством.

Когда в результате антицинского восстания была провозглашена автономия Внешней Монголии, царское правительство поддержало борьбу монгольских светских и духовных феодалов против Китая, обратившихся к России за помощью. Однако оно не согласилось открыто признать независимость Монголии, как того требовали от царского правительства монгольские князья. По соглашению от 3 ноября 1912 г. и совместной с Китаем декларации от 23 октября 1913 г. Россия официально признала автономию Внешней Монголии при сохранении номинального суверенитета Китая 167.

После начала китайской революции 1911 г. стали заметно усиливаться позиции России в Синьцзяне. .В ответ на действия банковского консорциума четырех держав (Англии, Франции, США и Бельгии), предоставившего правительству Юань Шикая крупные займы, Россия в феврале 1912 г. стала настойчиво требовать новых уступок от синьцзянской администрации. Был поставлен вопрос о разрешении русским подданным вступать в брак с местными жителями в Синьцзяне, заключать сделки о купле-продаже недвижимости, прежде всего земли. Рост экономических связей с Россией, расширение товарооборота, замет- 

[83]

ное увеличение числа отходников, отправлявшихся на заработки во владения России,— все это крепко привязывало Синьцзян к России в экономическом отношении. Разумеется, это не могло не беспокоить китайские власти.

Ситуация в Синьцзяне заметно изменилась с начала мировой войны. Русское влияние в этом районе стало падать, зато влияние Германии и Австро-Венгрии — возрастать. Это дало возможность синьцзянским властям прибегнуть к испытанной тактике китайской дипломатии — к умелому политическому лавированию между соперничающими (в данном случае — воюющими друг с другом) группами держав. Все это в конечном счете способствовало укреплению в Синьцзяне местного милитариста генерал-губернатора (дубаня) Ян Цзэнсиня.

После Великой Октябрьской социалистической революции в России и возникновения Советского государства во взаимоотношениях двух стран-соседей открылся новый этап, коренным образом отличный от всего предыдущего 300-летнего периода.

Подъемом национально-освободительного движения китайского народа и победой Великой Октябрьской революции в России ознаменовано начало нового важного этапа в отношениях между двумя великими соседними державами на Дальнем Востоке.

[Примечания]

1. В. И. Ленин. К пересмотру партийной программы.— Полное собрание сочинений. Т. 34, с. 363.

2. Подробнее см.: В. И. Шунков. Очерки по истории колонизации Сибири в XVII в.— начале XVIII в. М.—Л., 1946; В. А. Александров. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). М., 1969.

3. Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII в.). М., 1974, с. 54—93.

4. Внешняя политика государства Цин в XVII веке. М., 1977, с. 126—141.

5. Подробнее см.: С. Л. Тихвинский. Маньчжурское владычество в Китае.— Маньчжурское владычество в Китае. М., 1966; Новая история Китая. М.. 1972, с. 15-424.

6 Н. Ф. Демидова, В. С. Мясников. Первые русские дипломаты в Китае («Роспись» И. Петлина и статейный список Ф. И. Байкова). М., 1966.

7. О древнекитайских зонах (фу) подробнее см.: Л. И. Думай. Внешнеполитические связи древнего Китая и истоки даннической системы.— Китай и соседи в древности и средневековье. М., 1970, с. 24—30.

8. Подробнее см.: Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII в.), с. 26—47; он же. Процесс консолидации маньчжурских племен при Нурхаци и Абахае (1591—1644 гг.).— Маньчжурское владычество в Китае, с. 77—97; он же. К истории проникновения маньчжуров в бассейн Верхнего Амура в 80-х гг. XVII в.— Там же, с. 113—119.

9 Fu Lo-shu. A Documentary Chronicle of Sino-Western Relations 1644—1820. Vol. 1. Tucson, 1966, c. 14.

10. «Местностью Хэйлунцзян» в маньчжуро-китайских источниках именовалась обширная территория к югу от Амура, т. е. практически вся Северная Маньчжурия, куда совершались грабительские походы при Нурхаци и Абахае. Подробнее см.: Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII в.), с. 58—84.

[84]

11. Да Цин Шицзу Чжанхуаиди шилу (Хроника правления императора Шицзу великой династии Цин). Токио, 1937, цз. 87, л. 186.

12. Русско-китайские отношения в XVII в. Материалы н документы. Т. 1. 1608—1683. М., 1969 (далее: РКО), с. 205—208, док. № 80; с. 209-211, док. № 81; т. 2. 1686—1691, М., 1972, с. 660.

13. Там же. Т. 1, с. 178, док. № 74.

14. Да Ции Шицзу Чжанхуанди шилу, цз. 135, л. 2а; РКО. Т. 1, ком- мент. 57, с. 550.

15. Да Цин Шицзу Чжанхуанди шилу, цз. 91, л. 206—21а; РКО. Т. 1, с. 553; Fu Lo-shu. A Documentary Chronicle of Sino-Western Relations..., c. 15—16.

16. РКО. Т. 1, c. 174, док. № 74. Гуйхуачэн в этот период был аванпостом маньчжурской администрации в Южной Монголии. Там находились государственные провиантские склады, предназначавшиеся в первую очередь для нужд армии. Здесь же происходила и торговля скотом, пригонявшимся монгольскими феодалами.

17. Состав посольства подробно проанализирован Н. Ф. Демидовой. См.: Н. Ф. Демидова, В. С. Мясников. Первые русские дипломаты в Китае, с. 91—92.

18. Наказ Ф. И. Байкову. См.: РКО. Т. 1, с. 159—165, док. № 71.

19. Там же, с. 153—154, док. № 71.

20. Там же, с. 167, док. № 72.

21. Там же, с. 177, док. № 74/1.

22. См.: В. С. Мясников. Новые данные о подготовке посольства Ф. И. Байкова в Китай в 1654—1657 гг.— Международные отношения и внешняя политика СССР. История и современность. М., 1977, с. 209—221.

23. Там же, с. 187.

24. Да Цин Шицзу Чжанхуанди шилу, цз. 135, л. 26—За.

25. Эту запись из «Хуанчао вэньсянь тункао» (Систематический свод и исследование письменных памятников и материалов, [касающихся] царствую-щей династии [Цин]. (Б. м., б. г.]) приводит Хэ Цютао в «Шофан бэйчэн» (Готовьте боевые колесницы на страну Полунощную. Пекин, 1881, цз. 2 (вводный), с. 2). Почти дословно она приведена и в «Хуанчао тундянь» (Полный свод [материалов] о царствующей династии [Цин]. [Б. и., б. г.], цз. 10, с. 1). См. также: Да Цин Шицзу Чжанхуанди шилу, цз. 135, л. 256; г u Lo- shu. A Documentary Chronicle of Sino-Western Relations..., c. 20; РКО. Т. 1, c. 550, коммент. 57 к док. № 74.

26. РКО. Т. 1, с. 555, коммент. к док. № 106.

27. Там же, с. 234, док. № 99.

28. Там же, с. 555, коммент. 1 к док. № 106.

29. См. там же.

30. Там же.

31. Да Цин Шицзу Чжанхуанди шилу, цз. 135, с. 2; РКО. Т. 1, с. 556, коммент. 1 к док. № 106.

32. РКО. Т. 1, с. 555, коммент. 1 к док. № 106.

33. Там же.

34. Там же, с. 291, док. № 143.

35. Там же, с. 291.

36. F u Lo-shu. A Documentary Chronicle of Sino-Western Relations..., c. 42.

37. РКО. Т. 1, c. 291, док. № 143.

38. Там же, с. 271, док. № 132.

39. Там же; подробно о миссии И. Милованова см.: В. Мясников. Землепроходец и дипломат.— «Дальневосточные путешествия и приключения». Вып. 4. Хабаровск, 1973, с. 227—236.

40. Fu Lo-shu. A Documentary Chronicle of Sino-Western Relations..., C. 46.

41. Тамже.

42. Да ЦинШэнцзу Жэньхуанди шилу (Хроника правления императора

[85]

Шэнцзу великой династии Цин). Токио, 1937, цз. 37, л. За—36; Fu Lo-shu. A Documentary Chronicle of Sino-Western Relations..., c. 47.

43.J. D. Spenсe. Emperor of China. Self portrait of K'anghsi. N. Y., 1974, с. XVI—XVII, 31, 35—39, 53, 89, 148; Вэньсянь цунбянь цзэнкань. Сань-фань (Специальное приложение к серии документальных памятников. [Восстание] трех князей-вассалов). Т. 1. Бэйпин, 1931.

44. Литература о Н. Г. Спафария весьма обширна. См.: Н. Г. Спафарий. Сибирь и Китай. Кишинев, 1960; ред.: В. С. Мясников. Новое издание трудов Н. Г. Спафария.— «Народы Азии и Африки». 1962, № 2, с. 225—228; Е. И. Спиваковский. Н. Милеску Спафарий, Сибирь и Китай...— «Советское китаеведение». 1958, № 2, с. 176—180; См. также: Н. Спафарий. Этические трактаты. Подготовка текстов и вступительная статья . А. Белобровой. Л., 1978.

45. Дунхуалу. Канси (Записи [историков] из павильона Дунхуа. Канси). Шанхай, 1895, цз. 17, с. 14—176.

46. N. Cameron. Barbarians and Mandarins. Thirteen Centuries of Western Travelers in China. N. Y., 1970, c. 225—262.

47. РКО. Т. 1, c. 392.

48. Там же.

49. Китайская реляция о посольстве Николая Спафария в Китае. Маньчжурский текст в переводе А. О. Ивановского. СПб., 188/, с. 210.

50. Да Цин Шэнцзу Жэньхуанди шилу, цз. 61, л. 66.

51. РКО. Т. 1. с. 398, док. № 183.

52. Дунхуа лу. Канси, цз. 17, л. 176; Да Цин Шэнцзу Жэньхуанди шилу, цз. 61, л. 36.

53. Да Цин Шэнцзу Жэньхуанди шилу, цз. 61, л. 36—4а.

54. Китайская реляция... Доклад членов Государственного совета Канск от 7 августа 1676 г., с. 216.

55. РКО. Т. 1, с. 450, док. № 183.

56. См.: ЦТ АДА, ф. Сношения России с Китаем, on. 1, 1685 г., стб. 1, л. 37—40; оп. 2, 1685 г., стб. 1, л. 43—46; там же, оп. 2, 1685 г., стб. 1, л. 29—36; РКО. Т. 2, с. 676, 692; М. М а п с а 11. Russia and China. Their Diplomatic Relations to 1728. Cambridge (Mass.), 1971, c. 131—134.

57. РКО. T. 2, c. 595—696.

58. Там же, с. 9—11.

59. Там же, с. 11. Впоследствии цинская сторона поставила стелу близ устья Аргуни, содержащую неполный текст договора на русском, китайском, монгольском, маньчжурском и латинском языках. Был урезан пункт об оставлении неразграниченным Удского пространства (РКО. Т. 2, с. 54).

60. РКО. Т. 2, с. 53—54.

61. Да Цин Шэнцзу Жэньхуанди шилу, цз. 200, л. 96. У М. Д. Храповицкого после слов «прошло уже 50—60 лет» следует: «Но они [русские], находясь в отдаленной стране, преклонились перед нашей славой и правилами, оказывая верность и искренность, установили границы, подносили нам земли» (Рукописный Отдел Гос. б-ки им. В. И. Ленина, ф. 273, карт. № 22, ед. хр. № 6, л. 461—451 об.). Вероятно, перевод сделан с полного текста указа, тогда как в «Да Цин шилу» приведен его отредактированный вариант.

62. Подробнее см.: Б. П. Гуревич. Международные отношения в Центральной Азии в XVII — первой половине XIX в. М., 1979, с. 68—70.

63. Внешняя политика государства Цин..., с. 193—220; И. С. Ермачемко. Политика маньчжурской династии Цин в Южной и Северной Монголии в XVII в. М., 1974, с. 144—163.

64. Русско-китайские отношения в XVIII в. Материалы и документы. Т. 1. 1700—1725 (далее: РКО в XVIII в.). М.. 1978, с. 18, 19, 130—133, 135, 437— 483.

65. Б. П. Гуревич. Международные отношения в Центральной Азии..., с. 85—87.

66.4 Да Цин Шэнцзу Жэньхуаньди шилу, цз. 273, с. 6а—76.

67. Банно Масатака. Киндай тюгоку кайкоси кэнкю (Исследования истории дипломатии Китая в новое время). Токио, 1970, с. 51.

[86]

68. G. Cahen. Some Early Russo-Chinese Relations. Shanghai, 1939, c. 39.

69. M. И. Сладковский. История торгово-экономических отношений народов России с Китаем (до 1917 г.). М., 1974, с. 118.

70. РКО в XVIII в., с. 19—20.

71. Там же, с. 224—227, 236—238, док. № 151.

72. Там же, с. 230,263, док. № 151.

73. Русско-китайские отношения. 1689—1916. Официальные документы. М., 1958, с. 17—22.

74. Там же, с. 20.

75. В. А. Моисеев. О джунгаро-цинских переговорах в 1734—1740 гг.— Восьмая научная конференция «Общество и государство в Китае». Вып. II. М., 1977, с. 8.

76. Б. П. Гуревич. Международные отношения в Центральной Азии,.., с. 95—96.

77. Казахско-русские отношения в XVI—XVIII вв. Алма-Ата, 1961, док. № 25, 33. 66.

78. Подробнее об этом см. с. 162—163 настоящего издания.

79. См.: Б. П. Гуревич. Международные отношения в Центральной Азии.», с. 120—130.

80. Умело и искусно лавировавший между джунгарами, цинским Китаем и Россией казахский султан Аблай после разгрома джунгаров оказался соседом цинского Китая и испытывал сильное давление с его стороны. Если учесть, что он был при этом очень заинтересован в использовании пустовавших отныне джунгарских кочевий, то легко понять, что достаточно многое побуждало Аблая признать формальную, ни к чему его не обязывающую зависимость от Китая. При этом он, однако, стремился сохранить и свои даннические связи с Россией (Казахско-русские отношения..., с. 550—551, док. № 217).

81. Да Цин Шицзу Сяньхуанди шилу (Хроника правления императора Шицзу великой династии Цин). Токио, 1937, цз. 62, с. 10.

82. Хэ Цютао. Шофан бэйчэя, цз. 2 (вводный), с. 26.

83. Подробнее см.: М. И. Сладковский. История торгово-экономических отношений..., с. 188—218.

84. Русская духовная миссия в начале XVIII в. стала важным центром изучения Китая. Иногда она выполняла дипломатические поручения.

85. Б. П. Гуревич. Международные отношения в Центральной Азии..., «. 276—277.

86. Русско-китайские отношения. 1689—1919, с. 26—29; М. И. Сладковский. История торгово-экономических отношений..., с. 230—233.

87. «Русский архив». 1878, № И, кн. 3, с. 275.

88. R. К. J. Quested. The Expansion of Russia in East Asia. 1857—1860. Kuala-Lumpur, 1968, c. 39—40.

89. «Красный архив». Т. XXI, 1926, с. 190.

90. А. Л. Нарочницкий. Западные державы и государства Восточной Азии в XVI—XVII вв.— Международные отношения на Дальнем Востоке. Т. 1. М., 1973.

91. Русско-китайские отношения. 1689—1916, с. 29.

92. П. И. Кабанов. Амурский вопрос. Благовещенск, 1959, с. 190—192.

93. Русско-китайские отношения. 1689—1916, с. 33.

94. Международные отношения на Дальнем Востоке. Т. 1, с. 99.

95. «Русский архив», 1878, кн. 3, с. 303.

96. Там же, с. 308.

97. Там же, с. 305.

98. Материалы, относящиеся до пребывания в Китае Н. П. Игнатьева в 1859—60 гг. СПб., 1895, с. 57—60.

99. Там же, с. 191.

100. Доклад Цзин Чуня и Лу Чжуна императору от 7 мая I860 г. Однако достоверность этого доклада вызывает сомнения (см.: R. К. J- Quested. The Expansion of Russia in East Asia..., c. 223).

101. R. K- J. Quested. The Expansion of Russia in East Asia..., c. 250.

[87]

102. Отчетная записка, поданная в Азиатский департамент генерал-адъютантом Н. П. Игнатьевым о дипломатических отношениях его во время пребывания в Китае в 1860 году. СПб., 1895, с. 218—219.

103. Отчетная записка..., с. 264—265.

104. Поскольку великий князь Гун, по его собственным словам, не был достаточно уполномочен, чтобы подписать договор, Н. П. Игнатьев потребовал, чтобы проект его был предварительно представлен на утверждение императору.

105. АВПР, ф. Главный архив, оп. 1—9, 1861, № 171.

106. Русско-китайские отношения. 1689—1916, с. 34—35.

107. Там же, с. 36.

108. Там же, с. 46—47.

109. Подробней см.: Новая история Китая, с. 217—219.

110. Подробнее об этом см. с. 178—180 настоящего издания.

111. И. Ф Бабков. Воспоминания о моей службе в Западной Сибири. 1859—1875 гг. СПб., 1912, с. 377—379.

112. Там же, с. 360.

113. Там же.

114. Новая история Китая, с. 210—211.

115. И. Ф. Бабков. Воспоминания о моей службе в Западной Сибири. 1859—1875 гг., с. 496—474.

116. A. Л. Нарочницкий. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860—1895. М., 1956, с. 210—211.

117. Там же, с. 211.

118. Там же, с. 212.

119. Следует заметить, что в соответствии с этой договоренностью цинское правительство уже в 1871 г., сразу же после занятия русскими Илийского края, предложило вернуть этот край под управление губернатора Жун Цзюаня, на что Россия в принципе дала согласие, но с условием, что цинские администраторы предоставят амнистию восставшим и будут осуществлять администрацию собственными силами. Амнистия была обещана, но вот войск у Жун Цзюаня не было, и это практически означало, что администрация должна была остаться в руках русских. См.: I. Н s й. The Ili Crisis. Oxford, 1965, с. 32—33.

120. Подробнее об этом см. с. 183—194 настоящего издания.

121. Дневник Д. А. Милютина. Т. III. М., 1950, с. 124.

122. См. письмо А. Г. Жомини статс-секретарю Н. К. Гирсу от 30 сентября 1879 г.— Jelavich. Charles and Barbara, Russia in the East. 1876—1880. Leiden, 1959, c. 96.

123. I. H s fi. The Ili Crisis, c. 53—58; H. С о r d i e r. Histoire des relations de la Chine avec les puissances occidentales. 1860—1900. P., 1902, vol. 2, c. 189.

124. Русско-китайские отношения, 1689—1916, с. 55.

125. Там же, с. 56.

126. Там же.

127. См.: «Известия МИД», 1914, кн. IV, разд. Приложения, с. 58—59.

128. В. И. Ленин. Китайская война.— Полное собрание сочинений. Т. 4, с. 379.

129. Табохаси Киёси. Дипломатическая история японо-китайской войны (1894—1895). М., 1958; А. Л. Нарочницкий. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. I860—1895, с. 613— 760; Очерки новой истории Японии. М., 1958, с. 393—418; Е. Satow. Korea and Manchuria between Russia and Japan. 1895—1904. Talahassee Flo, I960.

130. Табохаси Киёси. Дипломатическая история..., с. 214—231.

131. Там же. с. 232.

132. Подробнее см. с. 406—407 настоящего издания. См. также Табохаси Киёси. Дипломатическая история..., с. 536—538.

133. См.: А. Л. Нарочницкий. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860—1895, с. 732—759.

134 «Красный архив». Т. 52, с. 80—81. Цит. по: А. Л. Нарочницкий.

[88]

Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860-1895, с. 697.

135. История дипломатии. Т. II, с. 323—326.

136. А. Л. Нарочницкий. Колониальная политика капиталистических держав на Дальнем Востоке. 1860—1895, с. 778.

137. Там же, с. 782.

138. История дипломатии. Т. II, с. 326.

139. Г. В. Ефимов. Внешняя политика Китая. 1894—1899. М., 1958, с. 176—180; см. также: С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. II. М„ 1960.

140. Г. В. Ефимов. Внешняя политика Китая. 1894—1899, с. 179.

141. С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. II. М., 1960, с. 44—45.

142. Г. В. Ефимов. Внешняя политика Китая. 1894—1899, с. 155, 181.

143. Там же, с. 52—62. Текст договора см.: Русско-китайские отношения. 1689—1916, с. 73—74.

144. Подробные условия соглашения вошли в текст конвенции, подписанной 27 апреля 1896 г. См.: Русско-китайские отношения. 1689—1916, с. 74— 77. Витте замечает, что в Европе в то время говорили, будто бы Ли Хунчжан получил от русского правительства взятку (С. Ю. В и т т е. Воспоминания. Т. II, с. 78), и что это неверно. В комментарии А. Л. Сидорова к мемуарам Витте отмечено, что протоколом от 23 мая был создан лишь фонд (3 млн. руб.) для «поощрений» и что Ли Хунчжан получил треть этой суммы (1 млн. руб.) лишь в мае 1897 г.

145. Г. В. Ефимов. Внешняя политика Китая. 1894—1899, с. 192—194.

146. Там же, с. 196.

147. Там же, с. 210.

148. Там же. с. 220-223.

149. История дипломатии. Т. II, с. 355.

150. Г. В. Ефимов. Внешняя политика Китая. 1894—1899, с. 238.

151. Русско-китайские отношения. 1689—1916, с. 78—80.

152. В. И. Ленин. Китайская война.— Полное собрание сочинений. Т. 4, с. 380.

153. См., например, С. Л. Тихвинский. Движение за реформы в Китае в конце XIX века и Кан Ю-вэй. М., 1959.

154. История Китая с древнейших времен до наших дней. М., 1974, с. 229.

155. См.: Н. М. Калюжная. Восстание ихэтуаней (1898—1901). М., 1978.

156. С. Ю. Витте. Воспоминания, с. 179.

157. История дипломатии. Т. II, с. 517.

158. См.: Русско-китайские отношения. 1689—1916, с. 84—90; Новая история Китая, с. 356—359.

159. См.: Б. А. Романов. Россия в Маньчжурии. 1842—1906, с. 298.

160. История дипломатии. Т. II, с. 525—526.

161. См.: С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. II, с. 225.

162. Там же, с. 245.

163. Международные отношения на Дальнем Востоке. Кн. 1. С конца XVI в. до 1917 г. М.. 1973, с. 222-224.

164. История дипломатии. Т. II, с. 545.

165. Там же, с. 588-596.

166. Подробнее см.: Б. Д. Пак. Россия и Корея. М., 1979, с. 241.

167. Русско-китайские отношения. 1689—1916, с. 100—106.

[89]

Цитируется по изд.: В.С. Мясников, Н.В. Шепелева. Империя Цин и Россия в XVII – начале XX в. // Китай и соседи в новое и новейшее время. М., 1982, с. 34-89.